Пятнадцать тысяч рублей. Я перечитала расчётный листок трижды. Премия. Напротив моей фамилии – Нечаева Т.С. – стояла сумма, которую я не просила и не заслуживала. Или мне так казалось.
Кассирша Валя пожала плечами.
– Не знаю, Тамара Сергеевна. Бухгалтерия прислала. Подпись главврача.
– За что?
– Написано – за добросовестное исполнение. Вы бы у него спросили.
Я сложила листок вчетверо, убрала в карман халата и вышла. Спрашивать у главврача я не собиралась. За девять лет работы я усвоила одно: уборщица не ходит к начальству. Начальство само приходит, когда грязно. А когда чисто – тебя не существует.
Смена начиналась в шесть утра. За окнами ещё темно, и коридор хирургического отделения гудел лампами, как всегда по утрам. Длинный, выложенный светло-зелёной плиткой до середины стены, дальше – краска, местами облупившаяся. Четвёртая городская больница строилась в семьдесят восьмом году, и с тех пор ремонт добирался сюда частями: где-то новые окна, где-то старые батареи, где-то линолеум, а где-то плитка, пережившая три поколения пациентов.
Швабра привычно легла в руку. Правая ладонь обхватила черенок чуть ниже середины – за эти годы пальцы запомнили это место. Суставы на пальцах утолщились, стали твёрже. Я замечала это по вечерам, когда мыла посуду дома: чашка не помещалась в кольцо из большого и указательного, как раньше. И правое плечо за эти годы опустилось ниже левого – сантиметра на два, не больше, но я видела в зеркале. Привычка опираться на швабру правой рукой. Тело запоминает то, что делаешь тысячи раз.
Палата четыре. Палата пять. Каталка у стены, ведро, отжим, поворот. Коридор. Раиса Петровна прошла мимо – каблуки простучали дробью по плитке, белый колпак надвинут до бровей, халат застёгнут до последней пуговицы. Кивнула мне, не замедлив шага.
– Доброе утро, Тамара.
– Доброе, Раиса Петровна.
И всё. За время нашей дружбы – если это можно назвать дружбой – мы научились обходиться минимумом слов. Она знала обо мне главное. Я знала о ней то же. Остальное было лишним.
Палата шесть.
Я толкнула дверь плечом, вкатила ведро. Четыре койки, три заняты. Мужчина у двери спал, повернувшись к стене – одеяло сбилось, из-под него торчала забинтованная нога. Женщина в среднем ряду листала что-то в телефоне, экран голубел в полутьме. Бабушка у окна смотрела в потолок. Я кивнула ей. Она кивнула в ответ. Мы никогда не разговаривали. Пациенты менялись, а ритуал оставался.
Я начала от двери. Круговые движения, плотный нажим, вдоль плинтуса. Под кроватями – осторожно, чтобы не задеть стойки капельниц. Центр палаты, между рядами. Потом – к окну.
У окна я всегда замедлялась. Плитка здесь была старая, ещё заводская, восьмидесятых годов. И в одном месте, от подоконника вниз, шла трещина – кривая линия, похожая на ветку, сантиметров двадцать. Я знала каждый её изгиб. Когда-то я пыталась залить её силиконом, но завхоз сказал, что это не по регламенту. С тех пор я просто мыла её тщательнее, чем всё остальное. Вдоль трещины, поперёк, снова вдоль. Вода скапливалась в углублении. Я протирала насухо отдельной тряпкой, которую носила в кармане.
Бабушка у окна посмотрела на меня.
– Вы тут каждый день так тщательно?
– Каждый, – ответила я.
– Это хорошо, – сказала она. – В прошлой больнице, где я лежала, полы мыли как будто нехотя.
Я ничего не ответила. Закончила палату, вышла в коридор, вылила воду, набрала чистую. Добавила средство – не казённое, которое выдавала хозчасть, а своё. Я покупала его в хозяйственном магазине возле дома. Восемьсот рублей в месяц. Эффективнее, без резкого запаха, убивает больше бактерий – я читала состав и сравнивала.
И вернулась в палату шесть.
Второй раз.
Мужчина у двери проснулся, увидел меня с ведром и удивился.
– Опять?
– Профилактика, – сказала я.
Он хмыкнул и отвернулся. Женщина с телефоном даже не подняла глаза.
Так я делала каждый день. Девять лет подряд. Никто не просил. Почти никто не замечал. Только Раиса Петровна однажды спросила – давно, в первый год:
– Зачем ты шестую моешь два раза?
– Так чище, – сказала я.
Она посмотрела на меня долго, внимательно. Потом кивнула.
– Ладно. Твоё дело.
Больше не спрашивала. И я была ей за это благодарна.
После смены я переоделась в подсобке, повесила халат на крючок, убрала зелёную тетрадь в шкафчик. Тетрадь в клетку, обложка протёрта до картона. В ней я записывала расход моющих средств: литры, граммы, даты. Привычка бухгалтера. Когда-то я вела точно такую же тетрадь для домашнего бюджета: сколько потрачено на молоко, сколько на электричество, сколько отложено Лене на куртку.
Теперь – сколько литров средства на каждую палату. На шестую уходило вдвое больше, чем на любую другую. Это было видно по цифрам. Но цифры видела только я.
***
Когда Лена попала в аварию, ей было двадцать. А мне – сорок три. Октябрь две тысячи шестнадцатого. Мокрый асфальт, половина одиннадцатого вечера. Чужая машина вылетела на встречную. Лена ехала с подругой на заднем сиденье.
Мне позвонили, когда я стояла на кухне и чистила картошку. Нож выпал из рук и ударился о край раковины – металл о фаянс, короткий, сухой звук. Я запомнила его навсегда. Так запоминается момент, когда жизнь ломается пополам: не слова, а случайный звук рядом.
Виктор, мой муж, погиб в похожей аварии семью годами раньше. Это я тоже запомнила – тот раз позвонили утром, и я уронила не нож, а кружку. Кружка не разбилась, она была пластиковая. А жизнь разбилась.
Когда позвонили про Лену, я подумала: нет. Не может быть. Не снова. Не так.
Я добралась до больницы за сорок минут. Четвёртая городская, хирургия, второй этаж. Лена была в операционной. Я села на стул в коридоре. Стул был пластиковый, серый, с продавленным сиденьем. Я просидела на нём два с лишним часа, глядя на зелёную стену напротив, и не шевелилась.
Молодой хирург вышел ко мне в начале второго ночи. Высокий, худой, с узким подбородком, чуть скошенным влево. Глаза красные от усталости. Руки в карманах.
– Операция прошла. Ранение было серьёзным, но мы справились.
Я кивнула. Говорить не могла. Он постоял рядом, хотел что-то добавить – я видела, как он открыл рот и снова закрыл. Потом развернулся и ушёл.
Лену перевели в палату шесть. Кровать у окна – крайняя справа, под подоконником с трещиной в полу.
Я осталась рядом. Медсестра принесла мне раскладушку. Я спала на ней урывками, по часу-два, просыпаясь от каждого звука. Лена лежала тихо. Капельница стояла у кровати, и я следила за тем, как жидкость медленно капает в трубку.
Первые три дня всё шло нормально. Лена приходила в себя, начала разговаривать. На третий день попросила чай. Я принесла из буфета, и она выпила полчашки, морщась от боли. Но выпила.
– Мам, не надо тут ночевать, – сказала она.
– Надо, – ответила я.
Она не стала спорить.
На четвёртый день я заметила, что пол под кроватью липкий. У ножки капельницы – бурое пятно. Засохшее, застарелое, явно не от вчера. Я попросила санитарку, которая заглянула утром.
– Простите, вот тут, под кроватью, не могли бы протереть?
Санитарка посмотрела на меня, как смотрят на тех, кто мешает работать. Пришла через двадцать минут, махнула шваброй по полу – быстро, без нажима, не наклоняясь. Ведро с водой было мутное. Пятно размазалось, но не исчезло.
Я хотела сказать что-то. Не сказала. Подумала – не моё дело. Я здесь мать пациентки, не контролёр. Нельзя же ко всему придираться.
На пятый день у Лены поднялась температура. К вечеру – тридцать девять и два. Она лежала мокрая, и глаза у неё стали стеклянные, как будто смотрели не на меня, а сквозь.
Врачи забегали. Анализы, капельницы, антибиотики. Ко мне вышла дежурная медсестра.
– Внутрибольничная инфекция. Скорее всего, занесли в палате. Такое бывает.
Такое бывает. Три слова. Я потом слышала их много раз – от врачей, от медсестёр, от завотделением. Такое бывает. Как будто от этого легче. Как будто это объяснение, а не отговорка.
Я сидела на раскладушке и смотрела на бурое пятно у ножки капельницы. Оно было рядом, в полуметре от Лениной кровати. Полметра. Длина моей руки. Если бы я тогда не «попросила санитарку», а встала и вымыла сама – обычной тряпкой, обычной водой – может, этих трёх слов не было бы.
Лена провела в больнице почти два месяца. Инфекция отступала, возвращалась, снова отступала. Три курса антибиотиков. Две пункции. Я не буду рассказывать подробности – не хочу и не могу. Скажу одно: были ночи, когда я сидела рядом с ней и считала её вдохи. Просто считала. Потому что больше ничего не могла сделать.
В декабре Лену выписали. Худая, осунувшаяся, но живая. Я довезла её до дома на такси, уложила, накрыла двумя одеялами, потому что она мёрзла даже в тепле. Налила чай. Лена заснула, не допив.
Я села на кухне. Той самой кухне, где два месяца назад чистила картошку. Нож лежал в ящике – я не доставала его с того вечера. Картошку потом выбросила – она сгнила.
Посидела час. Или два. Не помню. Потом достала из шкафа зелёную тетрадь в клетку, в которой вела домашний бюджет, открыла чистую страницу и написала: «Палата 6. Хирургическое. 4-я городская». И рядом: «Расход моющих средств – начать учёт с первого дня».
Тогда я ещё не знала, что это будет мой первый день. Но руки уже знали.
Через пять месяцев, когда Лена окрепла и вернулась к обычной жизни, я уволилась из бухгалтерии мебельного склада, где проработала одиннадцать лет. Начальница удивилась.
– Тамара Сергеевна, вы же на хорошем счету. Куда?
– На другую работу, – сказала я.
Пришла в четвёртую городскую и написала заявление на должность уборщицы хирургического отделения. Раиса Петровна, старшая медсестра, посмотрела на меня поверх очков.
– Тамара Сергеевна, вы же бухгалтер. Зачем вам это?
– Надо, – сказала я.
Она выдержала паузу. Потом убрала моё заявление в папку.
– Ставка и полставки. Двадцать восемь тысяч. Хватит?
Не хватит, конечно. Я получала сорок пять в бухгалтерии. Но хватит – это не про деньги.
– Хватит, – ответила я.
Мне дали халат, перчатки, два ведра. И право мыть хирургическое отделение второго этажа.
В первый же день я не смогла уйти из палаты шесть после уборки.
Просто не смогла уйти после первого раза. Мне казалось, что недостаточно чисто. Что в щели между плитками осталось что-то. Что вот здесь, у окна, где трещина, – не протёрто как следует. Что если я уйду, а потом придёт чья-то дочь, и ляжет на кровать у окна, и на пятый день у неё поднимется температура – я не смогу с этим жить. Потому что уже один раз не смогла. Один раз хватило.
Я вернулась и вымыла ещё раз. И на следующий день сделала то же самое. И через неделю. И через месяц. Привыкла. Это стало таким же автоматическим, как чистить зубы.
Лена как-то увидела зелёную тетрадь на кухонном столе и рассмеялась.
– Мам, ты и тут бухгалтерию ведёшь?
Я улыбнулась. Не стала объяснять.
Она не знала, зачем я ушла из бухгалтерии. Думала – надоело. Считала, что мне ближе физическая работа. «Ты же всегда любила порядок, мам». Я не спорила. Пусть так.
Лена выздоровела. Вышла замуж за Андрея – спокойного инженера из Серпухова. Родила Антошку. Ей тридцать, она счастлива, и на животе – длинный белый след, который виден только в купальнике. Она не стесняется его. Говорит: «Это моя карта, мам. Я по ней сюда добралась».
А я с тех пор каждое утро возвращалась в палату шесть. Тряпкой, которую ношу в кармане, – вдоль трещины и поперёк. И каждый раз, стоя на коленях у окна, я знаю: сегодня здесь чисто. Сегодня ни одна мать не будет сидеть у кровати и бояться утра.
***
Нового главврача назначили в январе две тысячи двадцать четвёртого. Артём Вадимович Корнеев. Я увидела его на общем собрании – худой, ближе к сорока пяти, с резкими чертами лица, которые он сжимал так, что на скулах проступали желваки. Голос низкий, хрипловатый. Говорил коротко. Представился, обозначил планы. Ремонт. Закупки. Реформа.
Я сидела в заднем ряду и не слушала. Главврачи менялись, а палата шесть оставалась. Меня не интересовали планы. Меня интересовали вёдра и моющие средства.
Раиса Петровна отозвалась о нём так:
– Дотошный. Это хорошо. Может, наконец хоть что-то починит.
Первый год он действительно чинил. Крышу, которая текла пять лет. Трубы в подвале. Рентгеновский аппарат, который работал через раз. Потом закупил новые кровати для реанимации. Потом обновил лабораторию. И где-то между этими делами взялся за документы.
Я заметила не сразу. Сначала – просто слухи. Девочки-уборщицы шептались в подсобке:
– Он журналы поднимает. Все, за десять лет.
– Какие журналы?
– Уборки. Приёма. Расхода. Всё.
Я слушала и молчала. Журналы уборки – это графики. Время входа, время выхода, подпись. Если он посмотрит внимательно, он увидит, что в шестой палате у меня два входа и два выхода за смену. Каждый день. Все эти годы.
Может, не заметит. Кому придёт в голову сверять время уборки одной конкретной палаты?
В сентябре прошлого года Раиса Петровна подошла ко мне в коридоре. Лицо серьёзное. Она остановилась, что случалось нечасто – обычно она говорила на ходу.
– Тамара, главврач поднимает статистику инфекций. За десять лет. Сравнивает палаты.
Я продолжала выжимать швабру. Руки делали своё, а внутри всё замерло.
– Зачем?
– Говорит – хочет понять, где система работает, а где нет.
Я кивнула. Раиса Петровна постояла ещё секунду, глядя на меня так, будто хотела сказать что-то ещё. Не сказала. Повернулась и ушла, каблуки простучали по коридору.
Через две недели она сообщила:
– Он и камеры поднял. Записи за полгода.
Я промолчала.
Прошёл октябрь. Ноябрь. Декабрь. Январь. Никто не вызывал, не спрашивал. Я продолжала работать. Одна палата за другой, как всегда. Тетрадь, цифры расхода, подпись. Каждый день, как молитва. Как дыхание.
Я решила, что пронесло. Что главврач нашёл, что искал, и мои две подписи затерялись в стопке бумаг. Глупо, конечно, – бояться того, что тебя заметят за работой. Но я привыкла быть невидимой. Уборщица – это та, кого не видят. Ты приходишь до пациентов и уходишь после. Ты – часть стены, как плинтус или лампа. Тебя замечают, только когда что-то не так.
А потом наступил февраль, и в расчётном листке напротив моей фамилии появились пятнадцать тысяч рублей.
Премия. Без объяснений.
Два дня я думала. Ошибка? Не похоже – подпись главврача, печать. Поощрение к празднику? Никакого праздника не было. Новый порядок? Я спросила у Маши, которая мыла первый этаж. У Светы, которая мыла приёмное. У Галины Алексеевны из терапии. Никто не получал. Только я.
На третий день мне позвонили из приёмной.
– Тамара Сергеевна, зайдите, пожалуйста, к Артёму Вадимовичу. В удобное для вас время.
«В удобное для вас время». Главврач – уборщице. Это было странно. Я положила трубку, посмотрела на свои руки. Пальцы пахли дезинфекцией. Всегда пахли. Даже дома, после душа, после крема – этот запах въелся в кожу. Лена говорила: «От тебя всегда одинаково пахнет, мам». Не жаловалась. Просто замечала.
Я сняла перчатки. Убрала тетрадь в шкафчик. Поправила халат. И пошла вниз.
***
Кабинет был маленький. Стол, два стула для посетителей, компьютер, стопка папок у стены. За стеной – ординаторская, и оттуда глухо доносились голоса. Где-то капал кран – мерно, с равными промежутками. Кап. Кап. Кап.
Артём Вадимович сидел за столом. Увидел меня – встал. Это меня удивило. За все годы в больнице я бывала в кабинетах начальства раза четыре: подписать трудовой договор, продлить медкнижку, расписаться в журнале. Никто никогда не вставал.
– Тамара Сергеевна, проходите. Садитесь, пожалуйста.
Я села. Руки положила на колени.
Он сел обратно. Молчал. Десять секунд. Пятнадцать. Я считала капли из крана. Четыре. Пять. Шесть.
Потом он открыл папку, лежавшую перед ним, и развернул ко мне.
– Вот статистика внутрибольничных инфекций по палатам хирургического отделения. За девять лет. Посмотрите.
Таблица. Строки, столбцы, цифры. Палата четыре – семнадцать случаев. Палата пять – двадцать один. Палата семь – девятнадцать. Палата восемь – шестнадцать.
Палата шесть – ноль.
Ноль.
Девять лет. Ни одной инфекции.
Я смотрела на эту цифру и не могла оторваться. Ноль. Круглый, пустой, как кольцо. Как замкнутый круг.
– Я сначала подумал, что ошибка, – сказал Артём Вадимович. – Перепроверил трижды. Разные базы. Потом поднял журналы уборки. Потом записи с камер наблюдения.
Я молчала.
– Вы моете палату шесть дважды в день. Каждый день. Почти девять лет.
Это не был вопрос. Он знал.
– Да, – сказала я.
– Почему?
Я не ответила. Не могла. Посмотрела на свои руки – искривлённые пальцы, утолщённые суставы, запах хлора в каждой складке кожи.
Он подождал. Потом закрыл папку. Откинулся на стуле. И произнёс – тихо, глядя не на меня, а куда-то мимо, в стену:
– Нечаева. Палата шесть. Октябрь две тысячи шестнадцатого.
У меня перехватило дыхание.
– Я оперировал вашу дочь.
Я подняла глаза. Посмотрела на него. Узкий подбородок, скошенный чуть влево. Худой. Тогда он был моложе на десять лет, без желваков, без хрипотцы в голосе. Но подбородок – тот самый. И то же движение – открыл рот, хотел сказать, передумал. Только тогда он действительно передумал и ушёл. А сейчас – не ушёл.
– Вы, – сказала я. Больше слов не нашлось.
– Я помню тот случай, – сказал он. – Инфекция на пятый день после операции. Мы чуть не потеряли её. Три курса антибиотиков. Я помню каждый.
Он замолчал. Стиснул челюсть – желваки проступили. Я ждала.
– После того случая я ушёл из этой больницы. Не мог тут работать. Перевёлся в областную. Потом защитил диссертацию, получил должность. И все эти годы думал об одном.
– О чём? – спросила я.
– О том, что я видел грязь в палате шесть. Видел, что санитарки работают кое-как. Знал, что после операции инфекционный риск выше. И промолчал. Мне было тридцать четыре. Я был ординатором. Мне казалось – не моё дело. Палаты – это хозчасть, уборка – это санитарки, а моё дело – оперировать.
Он помолчал. Потом посмотрел на меня – впервые за весь разговор – прямо в глаза.
– Я вернулся сюда, потому что тот случай не отпускал. Хотел изменить систему. А когда стал разбираться в цифрах, нашёл ваш ноль. Палата шесть. Девять лет. Ноль инфекций. Стал смотреть, кто отвечает за эту палату. Увидел фамилию в личном деле – Нечаева. Поднял архив. Нечаева Елена Викторовна, палата шесть, октябрь две тысячи шестнадцатого.
Я сидела неподвижно. Перед глазами – липкий пол у ножки капельницы. Тридцать девять и два. И тетрадь с надписью: «Палата 6. Хирургическое. 4-я городская».
– Пятнадцать тысяч, – сказала я тихо. – Это за это?
– Это за то, что вы все эти годы делали работу, которую должна была делать система, – ответил он. – И за то, что ни разу никому не сказали.
– Я уборщица, Артём Вадимович. Мне не положено.
Он покачал головой.
– Тамара Сергеевна. В палате шесть за девять лет – ноль инфекций. Во всех остальных палатах отделения – от шестнадцати до двадцати одного случая. Вы понимаете, что это значит?
Я понимала. Но не так, как он. Он видел цифры, систему, статистику. Я видела конкретные лица. Каждого пациента палаты шесть за все эти годы. Каждую мать, каждую жену, каждого мужа, которые сидели на стуле в коридоре и ждали. Ни одному из них не пришлось не спать ночами у кровати.
Но вслух я сказала:
– Я мыла полы. Это не подвиг.
– Нет, – согласился он. – Это больше. Подвиг делают один раз. А вы – каждый день.
Я не знала, что ответить. Я хотела сказать, что делала это не ради чужих людей. Что каждый раз, стоя на коленях у окна палаты шесть, я видела Ленину кровать. И бурое пятно. И себя – сидящую на раскладушке, считающую вдохи. Я мыла эту палату не потому, что я герой. Я мыла её, потому что однажды не вымыла. Однажды попросила санитарку, а надо было встать и сделать самой. И эту невымытую палату я домываю до сих пор.
Но я не сказала этого.
Артём Вадимович встал. Обошёл стол. Остановился рядом.
– Я подаю документы на санитарную реформу в области. Новые стандарты уборки для хирургических отделений. Мне нужен человек, который знает, как это должно работать на практике. Не теоретик. Не чиновник. Тот, кто делал это руками. Каждый день. Девять лет.
Я подняла на него глаза.
– Вы предлагаете мне?..
– Я предлагаю вам стать консультантом. Ваша тетрадь с расходами – это готовая методичка. Точнее, чем всё, что есть у нашей бухгалтерии.
Я почувствовала, как щёки стали горячими. Зелёная тетрадь. Обложка, протёртая до картона. Я думала, что её никто не видит. Что это мой маленький ритуал, моя привычка, никому не нужная.
– Подумайте, – сказал он. – Не тороплю.
Я кивнула. Встала. Дошла до двери. Взялась за ручку.
– Артём Вадимович.
Он поднял голову.
– Спасибо, – сказала я. – За Лену. Тогда. Операция прошла хорошо.
Он ничего не ответил. Только сжал подбородок так, что желваки проступили, и отвернулся к окну. За окном было серо – февраль, ранние сумерки, снег на карнизе.
Я вышла и закрыла за собой дверь.
***
По коридору первого этажа. Мимо приёмной. По лестнице на второй. Мимо палаты четыре, мимо палаты пять. К палате шесть.
Дверь была закрыта. Смена закончилась, и мне нечего было тут делать. Но я остановилась. Положила ладонь на стену рядом с дверью. Стена была прохладная, чуть шершавая от краски. За ней – четыре кровати, три занятые. Мужчина у двери с забинтованной ногой. Женщина с телефоном. Бабушка у окна. И трещина в плитке – кривая линия, похожая на ветку. Моя трещина. Мой маршрут. Девять лет, каждый день, вдоль и поперёк.
Десять лет назад на кровати у этого окна лежала моя дочь. Ей было двадцать, и температура не снижалась три недели. А я сидела рядом и ничего не могла сделать. Только ждать.
Потом я встала и начала мыть. Каждый день. Без слов, без объяснений. Как он выписал премию – без объяснений. Потому что иногда слова лишние. Иногда достаточно сделать. И делать. И не останавливаться.
Телефон зазвонил в кармане.
– Мам, ты как? Голос странный какой-то.
– Нормальный голос.
– Мам.
– Хорошо, – сказала я. И впервые за долгое время это было правдой. – На самом деле хорошо. Приезжай в выходные.
– Приеду. Антошку привезу, он по тебе скучает.
– Привози.
Я нажала отбой. Постояла ещё секунду у двери палаты шесть. Провела пальцем по стене – машинально, как провожу по трещине в плитке. Каждый день. Каждый раз.
Потом убрала руку. И пошла вниз.
Зашла в подсобку, переоделась, повесила халат на крючок.
На улице было холодно. Февраль, темнело рано. Я натянула перчатки, застегнула куртку, вышла за ворота больницы. Фонарь у входа мигал – давно пора заменить. Может, Артём Вадимович и до него доберётся. Дотошный.
Пальцы в перчатках пахли дезинфекцией. Как всегда. Но в эту минуту мне впервые не хотелось их отмывать.
Лена как-то сказала: «От тебя пахнет чистотой, мам». Не больницей. Не хлоркой. Чистотой. Она знала. Может, не всё, но главное – чувствовала. Что каждый литр моющего средства, каждый взмах швабры, каждый круг по палате шесть – это я говорю ей то, что не умею сказать словами. Я здесь. Я слежу. Больше – никогда.
Маршрутка подъехала через восемь минут. Я села у окна, прислонилась виском к стеклу. Оно было холодным.
Два человека. Десять лет. Одна палата. Он стал главврачом. Я мыла полы. Разными дорогами – к одному и тому же.
А результат – ноль. Ноль инфекций. Ноль чужих дочерей на кровати у окна, считающих чьи-то вдохи.
Самый важный ноль, который я видела в жизни.
Маршрутка качнулась на повороте. Фонари за окном размазались в жёлтые полосы. Я закрыла глаза.
Завтра надо купить новую тетрадь. Зелёную. Старая кончается.