Вечер двадцать девятого декабря выдался на редкость спокойным. В квартире пахло мандаринами и хвоей. Ёлка, украшенная старыми добрыми игрушками, мигала разноцветными гирляндами, отбрасывая блики на полированный пол. Марина, закончив убирать на кухне, вытерла руки и заглянула в гостиную. Её семья была в сборе.
Сын Максим, шестнадцатилетний долговязый подросток, уткнулся в телефон, полулёжа на диване. Его родной отец, Алексей, сидел в кресле и с равнодушным видом кликал пультом по телевизору, перебирая каналы. А семилетняя Катюша, её дочка от первого брака, клеила у стола бумажную гирлянду, старательно выводя языком кончик от усердия.
Всё было как всегда. Тихо, мирно. До того момента, пока взгляд Марины не упал на большую коробку из магазина электроники, скромно, но заметно приткнувшуюся за креслом Алексея. Она узнала эту коробку. Это была новейшая игровая модель ноутбука, о которой Максим месяцами твердил. Сердце у Марины екнуло, потеплело: вот он, сюрприз. Алексей, несмотря на свою внешнюю строгость, всё же приготовил сыну шикарный подарок.
Но почти сразу это тепло вытеснила тревожная мысль. Она обвела взглядом комнату ещё раз. Нигде не было видно второй коробки, большего размера или яркой. Той, в которой мог бы находиться кукольный дом или большая мягкая игрушка — то, о чем шепталась по вечерам Катя, загадывая желание Деду Морозу.
— Леш, — тихо начала Марина, подходя ближе. — А что Кате? Ты же не забыл?
Алексей взглянул на неё поверх очков, его лицо выражало лишь легкое раздражение от того, что отвлекли.
— Кате? Ну как же… Купил. Конфеты. «Рафаэлло» любит же.
Он мотнул головой в сторону тумбочки, где действительно лежала нарядная коробка конфет.
В груди у Марины что-то оборвалось. Тишина в комнате стала звенящей. Даже Максим оторвался от экрана, почуяв неладное. Катя подняла глаза, услышав своё имя.
— Конфеты? — голос Марины прозвучал неестественно ровно. — А больше ничего?
— А что ей? Ребёнок. Поиграет и забросит. А ноут — это полезная вещь для учёбы, — ответил Алексей, возвращаясь к телевизору, но его оправдание прозвучало фальшиво даже для него самого.
Марина почувствовала, как по щекам поползли предательские мурашки. Она медленно скрестила руки на груди, будто пытаясь сдержать подступающий ком. Годы, целых пять лет жизни с этим человеком, растворялись в этой одной, нелепой и чудовищной несправедливости.
— То есть, своему сыну ты даришь подарки, а наша дочь обойдется? — слова вырвались тихим, холодным шипением, от которого Алексей наконец полностью повернулся к ней.
— Какая «наша»? — он произнёс это резко, не думая. И тут же увидел, как лицо жены побелело. Максим замер. Катя перестала клеить.
— Алексей… — прошептала Марина.
— Ну что ты сразу драму разводишь! — он встал, повышая голос, чтобы заглушить свою оплошность. — Я сказал — конфеты. Девочке достаточно. Максу — серьёзная вещь. Он мужчина растущий. Ты сама должна понимать!
— Что я должна понимать? — голос Марины сорвался на крик, которого она не слышала в себе годами. — Что твой сын — это «серьёзно», а моя дочь — так, побоку? Что она не заслужила? Она же ребёнок! Она ждала! Как я ей в глаза теперь смотреть буду?
— Мама, не надо… — тоненький голосок Кати прозвучал испуганно.
— Видишь, ребёнка пугаешь! — тут же перевёл стрелки Алексей. — Вечно ты всё в чёрных красках. Подарки, подарки… Я один деньги в этой семью зарабатываю, устаю как собака, а ты тут с претензиями! Мог бы вообще ничего не дарить!
Марина смотрела на него, и в её глазах гасло последнее тепло. Она видела не мужа, а чужого, озлобленного человека. Всё, о чём она боялась даже думать, всё, что шептала ей по телефону его мать в «добрые» моменты — «воспитывай свою, а нашему не указывай» — обретало жуткую, осязаемую форму в этом неравенстве двух коробок под ёлкой.
— Ты зарабатываешь, — повторила она механически. — А я? Я что, не работаю? Я дом, детей, твоих родителей, которые вечно с претензиями… Я всё это тащу на себе! И мой труд — это ничего? Моя дочь — это ничего?
— Не начинай опять эту песню! — рявкнул Алексей и, чтобы закончить разговор, резко шагнул к коробке с ноутбуком. — Макс, держи, раз матери твоей покоя не даёт. Разверни, посмотри.
Он протянул коробку сыну. Максим взял её неловко, его взгляд метался от отца к побледневшей Марине и к испуганной Кате. На его лице не было радости, лишь растерянность и стыд.
— Пап, ну может…
— Бери, я сказал! — отрезал отец.
Марина больше не могла этого видеть. Она развернулась и, не сказав ни слова, быстро вышла из комнаты. Дверь в спальню закрылась негромко, но этот звук прозвучал для всех как оглушительный хлопок.
В гостиной воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипываниями Кати. Алексей тяжело дышал, глядя в пустоту. Внутри всё кипело: злость на жену, на себя, на эту ситуацию. «Ну вот, испортила весь праздник, — думал он сгоряча. — Из-за какой-то ерунды. Не ценит она, что имеет».
Он не видел слёз дочери. Не видел, как Максим, так и не развернув подарок, молча поставил коробку на пол и подошёл к Кате, пытаясь её утешить. Алексей видел только свою правду — правду добытчика, которому не благодарны. И эта правда в тот момент казалась ему единственно верной.
Он не знал, что тихий хлопок двери разделил их жизнь на «до» и «после». И что обратного пути уже не будет.
Ночь прошла в тягостном молчании. Алексей провёл её на диване в гостиной, ворочаясь и не находя удобного положения ни для тела, ни для мыслей. Упреки Марины звенели в ушах назойливым эхом. «Наша дочь… мой труд…» Он отмахивался от этих слов, как от назойливых мух. Он видел только свою обиду: он принёс домой дорогой подарок, а его встретили скандалом. Неблагодарность.
Утром, услышав за дверью спальни осторожные шаги Кати и сдержанный шепот Марины, он быстро собрался и, хлопнув входной дверью, вышел из дома. Ему нужно было пространство. Или поддержка. Или просто подтверждение того, что он не чудовище, а нормальный мужчина, глава семьи, который вправе сам решать, как распоряжаться своими деньгами.
Машина сама вывезла его на знакомую улицу, к панельной пятиэтажке, где он вырос. Родительская квартира всегда была для него крепостью, местом, где его понимали с полуслова. Или делали вид.
Галина Петровна, его мать, открыла дверь, и её лицо сразу озарилось радостной улыбкой, которая, однако, мгновенно сменилась озабоченной гримасой, едва она увидела его осунувшееся лицо.
— Алешенька! С чего это так рано? Что-то случилось?
— Да ничего особенного, мам, — буркнул он, снимая куртку и чувствуя, как с плеч спадает груз последних часов. Здесь пахло привычно: корицей, домашним борщом и покоем.
— Не говори «ничего». По глазам вижу. Садись, чайку налью.
Он прошел на кухню, где за столом уже сидела его сестра Ольга, доедая бутерброд. Она жила неподалеку и частенько забегала «на огонек», который всегда подразумевал что-то большее, чем просто чай.
— О, братец прибыл. Видок у тебя, как после боя, — фыркнула она, откусывая хлеб.
— Отстань, Оль, — Алексей опустился на стул с таким видом, будто нес на себе мешок картошки.
Галина Петровна суетливо поставила перед ним чашку, блюдце с вареньем и сразу же уселась напротив, всем своим видом демонстрируя готовность выслушать и разделить любую ношу.
— Ну, выкладывай. Это она опять, да?
— Она кто? — поднял брови Алексей, хотя прекрасно понимал, о ком речь.
— Ну Марина, кто же еще! — вступила Ольга, отодвинув тарелку. — Опять на нервы капает? Я тебя предупреждала, браток, жениться на женщине с чужим ребенком — это себе дороже. Вечно будет тянуть одеяло на своего.
Алексей вздохнул. Слова сестры, грубые и циничные, почему-то сейчас не резали слух, а казались горькой, но правдой. Он начал рассказывать, сжато, стараясь выставить себя логичным и справедливым: о ноутбуке для сына, о конфетах для девочки, о неадекватной, по его мнению, реакции жены.
— И представляешь, мам, она мне закатила сцену! При детях! Из-за какой-то коробки конфет! Я же не на улице её нашел, я её воспитываю, одеваю, кормлю!
— Воспитываешь… — протянула Галина Петровна, качая головой. В её глазах загорелся знакомый Алексею огонек — смесь праведного негодования и странного удовольствия от того, что её предсказания сбываются. — Она же с ним на тебе паразитирует, Алеша! Честное слово! Работает она за копейки, а живешь-то она как? В твоей квартире! Пользуется твоим добром! А своё, поди, припрятывает, на чёрный день. На девочку свою.
Алексей молча пил чай. Слова матери падали на благодатную почву его утренней обиды. Да, квартира была его, куплена ещё до брака. Он платил за ипотеку. Марина вносила деньги за коммуналку и продукты, но разве это сравнить?
— И самое главное, — продолжала настаивать Галина Петровна, понизив голос до конспиративного шёпота, — ты должен думать о своём, о кровиночке! О Максимке! Он — твоё продолжение, твоя фамилия, твоя опора в старости. А эта девчонка… Вырастет, выйдет замуж, и поминай как звали. Чужая кровь, она и есть чужая.
— Мама права, — поддержала Ольга. — Ты слишком мягкий. Надо сразу было поставить её на место. «Моя зарплата — мои правила». А то вообразила себя равной. Она что, на ноутбук тебе скидывалась? Нет. Вот и молчала бы в тряпочку.
Алексей чувствовал, как его первоначальная, смутная обида под их дружными напевами кристаллизуется во что-то твёрдое и несокрушимое — в убеждённость. Они говорили жёстко, но справедливо. Он действительно содержал чужого ребёнка. Он действительно обеспечивал Марину крышей над головой, которая по закону ей не принадлежала. Его великодушие восприняли как должное и теперь ещё и диктовали ему, как тратить его же деньги.
— Она мне про «наш труд» говорила, — мрачно произнёс Алексей, вспомнив самый колкий упрёк.
— Какой ещё её труд? — искренне возмутилась Галина Петровна. — Пол помыть, суп сварить? Да любая сиделка за деньги это сделает! Ты её содержишь, Алешенька. Содержишь её и её дочь. И благодарности не дождёшься, только скандалы. Ты должен быть твёрже. Настоящий мужчина в доме один. Ты.
Ольга кивала, её глаза блестели. В её собственном неудачном браке не хватало именно такой «твёрдой мужской руки», и теперь она с упоением проецировала свои представления на брата.
Алексей допил чай. Внутри всё улеглось, выстроилось в стройную, ясную картину. Он не был жадным или чёрствым. Он был обманут, использован, его добротой злоупотребили. Он должен восстановить справедливость. Не для себя — для сына. Для Максима. Чтобы тот знал, что отец защищает его интересы.
Он встал, ощущая под ногами не шаткий пол кухни, а твёрдую почву.
— Спасибо, мам. Просветили.
— Все для тебя, сынок, — ласково потрепала его по щеке Галина Петровна. — И помни: мы всегда на твоей стороне. Твоя семья.
Алексей вышел на улицу, и зимний воздух уже не казался таким колючим. Он сел в машину и перед запуском двигателя ещё раз повторил про себя, как мантру: «Они паразитируют. Я содержу. Максим — мой. Квартира — моя. Я должен быть твёрдым».
Он не думал о глазах Кати, полных слёз. Он забыл о растерянном взгляде собственного сына. Он вытеснил образ Марины, сломленной и молчаливой за дверью. В его душе теперь звучал только хор голосов его родной крови — настойчивый, уверенный и безжалостный. Он ехал домой не с миром, а с войной. И был абсолютно уверен в своей правоте.
Возвращался Алексей домой с чувством праведной решимости. Слова матери и сестры укрепили его, как стальной прут, вложенный в спину. Он больше не был растерянным мужем, застигнутым врасплох женскими слезами. Он был хозяином, несущим порядок в свой дом. Его машина резко припарковалась на привычном месте, и он тяжело ступил на лестничную площадку.
В квартире пахло ванилью и печеньем. Марина, видимо, пыталась занять себя и детей выпечкой, чтобы как-то сгладить вчерашний скандал. В гостиной было прибрано, гирлянды на ёлке всё так же мигали, но праздничное настроение было безнадёжно испорчено, витало в воздухе, как тяжёлый, несвежий запах.
Катя, увидев его, робко прижалась к краю дивана, не решаясь подбежать, как делала всегда. Максим, сидевший с учебником, лишь кивнул, опустив глаза. Марина вышла из кухни, вытирая руки о фартук. На её лице была маска усталого спокойствия, но по легкой дрожи в уголках губ Алексей понял — она на взводе.
— Ты вернулся, — произнесла она нейтрально, без обычного «как дела».
— Вернулся, — отрезал он, не снимая куртку, оставаясь посреди комнаты, будто незваный гость. — Нам нужно поговорить. Серьёзно.
Марина медленно сняла фартук, кинула взгляд на детей.
— Максим, Катя, идите, пожалуйста, в комнату. Доделывайте гирлянду.
Максим, явно не хотевший быть свидетелем нового акта драмы, быстро собрал вещи и, взяв за руку непонимающую Катю, увел её в детскую. Дверь прикрылась.
— Говори, — сказала Марина, скрестив руки на груди. Тот самый жест, от которого у Алексея сжались кулаки в карманах куртки.
— Я всё обдумал, — начал он, стараясь говорить ровно и властно, как учила мать. — Ситуация ненормальная. Я один тащу на себе всю финансовую нагрузку. Ты же сама вчера сказала про «свою дочь» и «свой труд». Вот давай и разделим это.
— Что именно мы разделим, Алексей? — голос Марины был тихим и опасным.
— Всё. Бюджет. Я устаю, как проклятый, а потом выслушиваю претензии, что я кому-то что-то недодарил. Будем жить по справедливости. Я оплачиваю ипотеку за эту квартиру. Она моя, я её и плачу. И всё, что нужно Максиму: кружки, одежда, репетиторы, развлечения. Это моя зона ответственности.
Он сделал паузу, наблюдая, как на лице жены проступает медленное, леденящее понимание.
— А ты, — продолжил он, — будешь оплачивать коммунальные услуги, еду, бытовую химию, всё для дома. И, разумеется, всё для своей дочери. Одежду, садик потом школу, игрушки, врачей. Раз уж это «твой» ребёнок и «твой» вклад.
Тишина, воцарившаяся в комнате, была оглушительной. Даже часы на стене, казалось, перестали тикать. Марина смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых сначала мелькнуло недоверие, потом жгучая обида, а затем — холодное, беспощадное прозрение.
— Ты… ты это серьёзно? — выдохнула она. — Ты предлагаешь нам жить в одном доме, как соседи? Как квартиранты?
— Я предлагаю справедливость! — повысил голос Алексей, его решимость дала трещину под этим взглядом. — Ты хочешь равенства? Получи! Ты сама всё вчера расставила по полочкам. Твой труд, мой труд. Твой ребёнок, мой ребёнок. Я лишь согласился с твоей логикой.
— Моей логикой? — Марина засмеялась сухим, горьким смехом, в котором слышались слёзы. — Алексей, да ты с ума сошёл! Я пять лет была твоей женой! Я поднимала твоего сына, когда он уроки забросил и в дурную компанию начал попадать! Я высиживала с твоей матерью в поликлиниках, когда у неё давление скакало! Я каждый день стирала, готовила, убирала этот твой «мой» дом, чтобы тебе было куда прийти и отдохнуть! И это всё — «твой труд», который стоит ровно столько, сколько стоит пачка стирального порошка и счёт за свет?
— Не надо передёргивать! — рявкнул он. — Ты знаешь, что я имею в виду! Деньги, Марина! Реальные деньги! Я приношу в семью в пять раз больше тебя!
— А мой труд по созданию семьи, по сохранению твоего тыла, по воспитанию детей — он что, бесплатный? Ты думаешь, если нанять на всё это людей, это будет дешевле? — её голос теперь звучал громко и чётко, каждый удар — как молоток по стеклу. — Или для тебя это и есть «даром», потому что делаю это я? Потому что я — твоя жена, и должна?
— Должна была ценить то, что имеешь! — крикнул он в ответ. — Иметь крышу над головой, стабильность! А вместо этого ты начала делить детей на своих и чужих!
Эти слова повисли в воздухе, абсурдные и ядовитые. Марина отшатнулась, будто от пощёчины.
— Это ты их разделил, Алексей! Своим подарком! Своими словами сейчас! Ты поставил меня и мою дочь в положение просительниц в нашем же доме! Ты объявил, что твоя кровь — важнее. Что твой сын заслуживает любви и заботы в денежном эквиваленте, а моя дочь — только по остаточному принципу. И теперь ты хочешь это узаконить. Это… это мерзко.
Она отвернулась, чтобы он не увидел, как её наконец прорвало. Плечи её слегка вздрогнули. Алексей видел это, и внутри что-то дрогнуло, но он тут же вспомнил слова матери: «Она паразитирует. Слезами давит». И снова ожесточился.
— Решение принято, — сказал он каменно. — С нового года. Первого числа. Каждый платит за своё. Если не нравится… — он не договорил, но угроза в его голосе была очевидна.
Марина медленно повернулась к нему. Слёз на её лице не было. Только пустота и какая-то окончательная определённость.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Хорошо, Алексей. Будет по-твоему. Раздельный бюджет.
Она прошла мимо него, не глядя, и направилась в детскую. Дверь закрылась.
Алексей остался один посреди нарядной гостиной. Он выиграл этот раунд. Он доказал свою твёрдость, установил правила. Почему же у него не было чувства победы? Почему на душе было гадко и пусто, как в вымороленной квартире? Он с силой тряхнул головой, отгоняя слабость. Он поступил правильно. Справедливо. Так должно быть.
Он не слышал, как за тонкой дверью детской Катя, прижавшись к Марине, спрашивала шёпотом:
— Мама, папа нас больше не любит?
И не видел, как Максим, сжав кулаки, смотрел в пол, его лицо пылало от стыда и гнева. Не за себя. За всех них.
Новый год пришёл и прошёл призрачно. В квартире висела тишина, разряженная лишь вынужденными, краткими фразами. «Передай соль». «Выключи свет». Ёлка, некогда символ праздника, теперь казалась укором — гирлянды мигали над молчаливым застольем, где каждый был погружен в свои мысли. Алексей демонстративно уделял внимание только Максиму, спрашивая об учёбе, делая вид, что обсуждает с ним мужские темы. Максим отвечал односложно, всё чаще уходя в свою комнату. Катя стала невероятно тихой и цеплялась за маму, будто боялась, что её вот-вот разлучат.
Марина двигалась как автомат. Готовила, убирала, укладывала Катю спать. Но внутри не было ничего, кроме ледяной пустоты и гулкой, нарастающей тревоги. Слова Алексея о «раздельном бюджете» не были пустой угрозой. Первого января он положил перед ней на стол распечатку счетов. Жёлтым маркером было выделено, что она должна оплачивать. Сумма была сопоставима с большей частью её скромной зарплаты бухгалтера в небольшой фирме.
Она поняла главное: это не справедливость. Это экономическое удушение. Это способ поставить её и Катю на колени, заставить быть благодарными за саму возможность жить под этой крышей.
Однажды вечером, убаюкав Катю, Марина сидела на кухне с чашкой остывшего чая. Она смотрела в темноту за окном и чувствовала, как паника, холодными щупальцами, начинает сжимать горло. Что делать? Куда идти? Съёмная квартира, даже самая маленькая, съест все её деньги. Алименты на Катю от первого мужа были мизерными и нерегулярными. Мысли о будущем дочери, о её безопасности, о той самой «крыше над головой» повергали в ужас.
Ей нужен был совет. Не подруги-сопереживательницы, а холодного, трезвого взгляда. В памяти всплыло имя — Анна. Однокурсница, которая пошла не в бухгалтерию, а в юриспруденцию и теперь работала семейным адвокатом. Они не были близкими подругами, но всегда сохраняли уважительные отношения.
Марина набрала номер. Рука дрожала.
— Анна? Извини, что поздно… Это Марина, мы учились вместе.
— Марина? Конечно, помню! Что случилось? — голос Анны был спокойным и деловым, но не без участия.
И слова полились рекой. Сдавленным шёпотом, чтобы не разбудить детей и не услышал Алексей, Марина описала всё. Подарок. Отдельный бюджет. Его слова. Своё чувство, что она и её дочь превратились в квартирантов, чьё право на жилье вот-вот может быть оспорено.
Анна слушала молча, не перебивая. Когда Марина замолчала, на другом конце провода повисла пауза.
— Марин, это серьёзно, — наконец сказала Анна. Её голос приобрёл профессиональную, отстранённую твёрдость. — То, что он делает, это попытка создать для тебя невыносимые условия проживания. Это может считаться психологическим насилием и учитываться в суде. Но тебе нужны доказательства. Скриншоты переписок, записи разговоров, если возможно. Всё, где он прямо говорит о разделении детей и финансов как об ультиматуме.
— Записи? — растерянно переспросила Марина.
— Да. Но это потом. Сейчас у меня к тебе другой вопрос, возможно, самый главный. Ты говоришь, квартира в его собственности, ипотека почти выплачена?
— Да. Он купил её до нашего брака.
— А как у вас обстоят дела с завещанием?
Вопрос прозвучал как удар хлыстом. Марина замерла.
— С… с каким завещанием? У нас ничего такого нет. Мы же молоды…
— Марина, дорогая, — в голосе Анны послышалась едва уловимая жалость. — Молодость тут ни при чём. Если квартира его, и у него есть сын от первого брака, которого он, судя по всему, выделяет… Практически стопроцентная вероятность, что он распорядился этим имуществом на случай своей смерти. И крайне маловероятно, что он включил в эти распоряжения тебя и твою дочь.
Лёд в груди Марины сменился адским холодом. Она никогда об этом не думала. Никогда.
— Но… мы же семья. Пять лет вместе…
— Для закона семья — это супруги и их общие дети. Катя ему не родная. А ты, в случае чего, останешься просто вдовой, не имеющей прав на его личную собственность, если он того не пожелал. Тебе нужно это проверить. Срочно.
Разговор закончился, а гул в ушах у Марины только нарастал. «Завещание». Слово, пахнущее смертью и предательством. Но Анна была права. Надо проверить.
Она вспомнила старый ноутбук, который они когда-то использовали вместе. Алексей перешел на новый, а этот пылился на верхней полке шкафа. Общий пароль у них был один: дата рождения Максима.
Сердце бешено колотилось, когда она доставала тяжелую серую коробку. Каждое движение казалось ей громким, как выстрел. Она включила ноутбук в своей комнате, прикрыв дверь. Скрип загрузки ОС звучал оглушительно.
Рабочий стол был завален старыми файлами, фотографиями, смешными картинками, которые они сохраняли когда-то вместе. Она пролистала папки, ничего не находя. И вдруг взгляд зацепился за неприметную директорию в углу: «Документы». Внутри были сканы их паспортов, свидетельства о браке, о рождении детей. И два файла, датированных октябрем прошлого года. Всего три месяца назад.
«Договор_купли_продажи_гаража.pdf»
И второй, с простым, убойным названием:
«Завещание_А.В.Петров.pdf»
Марина замерла. Пальцы, ледяные и непослушные, дважды промахнулись, прежде чем она открыла файл.
Сначала мелькнули стандартные формулировки, нотариальные реквизиты. Потом её глаза, будто против её воли, поползли вниз, выхватывая ключевые строчки.
«…всё принадлежащее мне на праве собственности имущество, в чём бы таковое ни заключалось и где бы оно ни находилось, в том числе квартиру по адресу: … автомобиль … денежные средства на счетах … иное движимое и недвижимое имущество — завещаю своему родному сыну, Петрову Максиму Алексеевичу…»
Она читала дальше, уже не видя букв, а лишь ощущая их смысл, как удары ножом. Доля в бизнесе — Максиму. Машина — Максиму. Гараж, который они вместе выбирали, — Максиму. Вклады, о размерах которых она только догадывалась, — Максиму.
А затем её взгляд упал на последний, отдельный пункт, который, казалось, был добавлен специально, чтобы добить.
«Моей супруге, Петровой Марине Сергеевне, а также несовершеннолетней Катеевой Екатерине Игоревне я завещаю по 100 (сто) рублей каждой, в знак того, что они не были забыты мной при составлении сего завещания.»
Сто рублей. Символический «подарок». Унизительная формальность, чтобы оспорить завещание в суде было сложнее. И самое главное — она была указана как «Петрова», а Катя — под своей настоящей фамилией, «Катеева». Чужая. Даже здесь, на бумаге.
Но и это было не всё. В самом низу, в графе «Исполнитель завещания (душеприказчик)», стояло имя, от которого у Марины потемнело в глазах: «Петрова Ольга Владимировна». Его сестра. Та самая Ольга.
Марина откинулась на спинку стула. Дышать было нечем. Весь мир сузился до мерцающего экрана и этих безупречных, юридически выверенных строк, которые означали одно: для Алексея она и Катя уже давно не семья. Они — посторонние люди, которых он, в лучшем случае, содержит из милости, но о которых позаботился, чтобы после его смерти они не получили ровным счётом ничего. Более того, он доверил контроль над этим процессом своей сестре, которая их ненавидела.
Предательство было не эмоциональным, не бытовым. Оно было оформлено у нотариуса, скреплено печатью. Холодным, расчётливым, окончательным.
Слёз не было. Был только всепоглощающий, абсолютный ужат. И из этого ужаса, медленно, как из-под льда, стало пробиваться новое чувство. Не отчаяние. Ясная, холодная, беспощадная ярость.
Она нажала «Сохранить как» и отправила файл себе на почту. Потом в облако. Потом на флешку, которую достала из старой сумочки. Она создала десять копий, пряча их в разных местах цифрового пространства.
Теперь у неё было не только боль. У неё было оружие. И намерение им воспользоваться.
После шока от обнаруженного завещания прошло несколько дней. Дни эти были странными. Внешне в квартире ничего не изменилось — тот же ледяной этикет, то же раздельное существование. Но внутри Марина переродилась. Страх и отчаяние выгорели, оставив после себя холодную, почти металлическую решимость. Она не просто обиженная жена. Она была осаждённой крепостью, которая готовится не к сдаче, а к прорыву.
Её первым шагом стала тотальная инвентаризация. Вечерами, когда все спали, она не плакала в подушку, а скрупулёзно собирала в отдельную папку все чеки и платёжные документы за последние пять лет. Квитанции на ремонт ванной, который она оплачивала со своей зарплаты. Чек на холодильник, который они выбирали вместе, но платила она, потому что у Алексея тогда «были проблемы с оборотками». Расписки о внесении денег за летний лагерь для Максима. Даже маленькие чеки за покупку штор, посуды, постельного белья.
Каждая бумажка была молчаливым укором его словам о «паразитизме». Каждый номер счёта доказывал: она вкладывалась в этот дом не только трудом, но и деньгами. Дом, который по завещанию должен был отойти только его сыну.
Она возобновила контакты с Анной. Теперь их разговоры были конкретны и лишены эмоций.
— Собирай всё, что подтверждает твой финансовый вклад в совместное имущество, даже если оно оформлено на него, — инструктировала Анна. — Особенно что касается улучшений, ремонта. Это может быть основанием для раздела или компенсации. И жди. Следующий его шаг будет, скорее всего, агрессивным. Тебе нужно его спровоцировать на откровенность. Запись пригодится.
Идея записывать разговоры поначалу казалась Марине грязной. Но потом она вспомнила строчку о ста рублях в завещании и холодный голос Ольги. Правила честной игры он нарушил первым, оформив своё предательство у нотариуса. Теперь она играла по правилам войны.
Повод представился сам. В одно из воскресений раздался звонок в домофон. Голос Галины Петровны прозвучал бодро и властно:
— Алешенька, это я! Открой!
Алексей, мрачно смотревший телевизор, нахмурился, но пошёл открывать. Марина, стоявшая на кухне, почувствовала, как всё внутри сжалось. Рука сама потянулась к телефону в кармане фартука. Приложение для записи голоса было уже открыто. Она сделала глубокий вдох и вышла в коридор.
Галина Петровна ввалилась в прихожую, как всегда, не снимая уличную обувь сразу, оставляя на полу мокрые следы. Её пронзительный взгляд сразу выцепил Марину.
— О, и ты дома. Ну и хорошо. Разговор будет семейный.
Она проследовала в гостиную, усаживаясь в кресло Алексея, будто на трон. Алексей стоял рядом, принимая вид страдальца.
— Ну, как дела? Живёте по-новому? По-справедливому? — начала она, обращаясь к сыну, но глядя на Марину.
— Живём, мам, — буркнул Алексей. — Всё чётко.
— И правильно! — Галина Петровна одобрительно хлопнула ладонью по подлокотнику. — Надо было давно порядок навести. А то тут некоторые воображать начали. — Она перевела взгляд на Марину. — Что молчишь, как рыба? Не нравятся новые порядки?
Марина оперлась о косяк кухонной двери. Телефон в кармане был повёрнут динамиком вниз. Она чувствовала его вес, словно оружие.
— Что я могу сказать, Галина Петровна? Порядки действительно новые. Непривычные.
— Привыкнешь! — парировала старуха. — Всё лучше, чем милостью жить. Хотя кому-то, я смотрю, и милость не в пользу. Катюшка-то моя как? Не плачет, что папа подарок не такой купил?
В голосе её звучала едва прикрытая издёвка. Марина увидела, как Алексей потупился. Он, видимо, не рассказывал матери, что его дочь тоже была свидетелем того разговора.
— Катя всё понимает, — тихо, но чётко сказала Марина.
— Ой, понимает… — Галина Петровна махнула рукой. — Ладно уж, не буду бередить. Главное — ты, Алешенька, крепись. Не поддавайся на слёзы и уговоры. Ты мужчина. Хозяин. Квартира-то твоя, ипотека почти выплачена. Всё должно остаться нашей кровиночке, Максимке. Это твой долг перед родом.
И тут Марина решилась. Она сделала шаг вперёд, сохраняя спокойное, почти отстранённое выражение лица.
— А я и моя дочь, Галина Петровна, мы-то к какому роду относимся? К вашей семье мы уже не относимся, как я понимаю?
Старуха вспыхнула, её глаза сузились.
— А ты что, не поняла ещё? Семья — это кровь! Ты со своим прицепом пожила тут в своё удовольствие, и хватит. Алеша о тебе позаботился, мог бы и выгнать. Так что не высовывайся, покуда терпят. А квартиру и добро — это всё Максиму. Он наш, Петров. А твоя — та, чужая. Ей здесь ничего не светит.
Алексей смущённо попытался вмешаться.
— Мам, ну хватит…
— Молчи, сынок! — отрезала она. — Пусть знает, как обстоят дела на самом деле. Чтобы иллюзий не строила.
Марина кивнула, как будто принимая к сведению важную информацию.
— То есть, ваша позиция ясна. Кровь важнее всего. Даже важнее пяти лет совместной жизни и того, что я считала семьёй.
— Семьёй? — фыркнула Галина Петровна. — Ты была временной попутчицей. И пора это осознать.
В этот момент из своей комнаты вышел Максим. Он слышал всё. Лицо его было бледным от гнева. Он посмотрел на бабушку, потом на отца, который не смог ему встретиться глазами.
— Бабушка, хватит, — глухо произнёс он.
— Максимка, ты не понимаешь, мы о твоём же будущем! — заверещала Галина Петровна.
— Моё будущее — это чтобы в моём доме не орали на мою семью! — выкрикнул парень и, развернувшись, с силой захлопнул дверь своей комнаты.
В гостиной повисла тяжёлая тишина. Галина Петровна была ошарашена. Алексей выглядел растерянным и подавленным.
Марина больше не сказала ни слова. Она медленно повернулась и ушла на кухню. Там она остановилась, прислонилась к холодильнику и вынула телефон. Запись была остановлена. У неё в руках было не просто доказательство хамства и жестокости. У неё было признание. Признание в том, что её и её ребёнка годами считали здесь «чужими», «прицепом», «временными попутчицами».
Она отправила файл Анне коротким сообщением: «Есть. Всё сказано».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Идеально. Жди инструкций к следующему шагу».
Вечером того же дня, уложив Катю, Марина села за стол. Она открыла ноутбук и начала писать заявление о расторжении брака. Каждое слово давалось с трудом, но пальцы на клавишах не дрожали. Страх окончательно сменился ясностью. Она не просто уходила от мужа. Она отвоёвывала своё достоинство и будущее своей дочери из этого дома, где их никогда по-настоящему не любили.
Она знала, что объявление о разводе будет для Алексея как разорвавшаяся бомба. Он ждал покорности, слёз, мольбы остаться. Он получит войну. И Марина была готова её вести до конца.
Предварительное судебное заседание по разделу имущества было назначено на конец января. Холод за окном соответствовал ледяной атмосфере между бывшими супругами. Марина пришла с Анной, которая в строгом костюме и с дипломатом в руках выглядела как островок спокойной профессиональности. Алексей явился не один — его сопровождала Галина Петровна, одетая в своё лучшее драповое пальто, и сестра Ольга, чей взгляд метал искры ненависти.
Зал суда был маленьким, казённым. Запах старой пыли, древесины и законности витал в воздухе. Судья, женщина лет пятидесяти с усталым, но проницательным лицом, бегло просматривала поданные документы.
Процедура началась с формальностей. Анна чётко изложила позицию Марины: требование о разделе совместно нажитого имущества и определение порядка общения с детьми. Она акцентировала внимание на том, что дочь Марины, Катя, проживала в данной квартире с трёх лет и считала её единственным домом, что требовало особого учёта её интересов при возможном выкупе доли.
Адвокат Алексея, молодой и самоуверенный мужчина, начал с привычного тезиса: квартира — личная собственность ответчика, приобретённая до брака, а потому разделу не подлежит. Он говорил громко, жестикулируя, явно пытаясь подавить оппонента напором. Алексей сидел с каменным лицом, глядя перед собой. Его мать одобрительно кивала после каждой фразы.
Затем наступила очередь обсуждения движимого имущества. Анна подала список, составленный Мариной: мебель, бытовая техника, автомобиль, который хотя и был оформлен на Алексея, но приобретался в браке на общие средства. И тогда адвокат Алексея сделал то, на что, видимо, возлагал большие надежды.
— Уважаемый суд, помимо заявленных моей доверительницей предметов, существует ещё одно спорное имущество, — заявил он с пафосом. — Речь идёт о фамильных ценностях семьи Петровых. А именно — о коллекции золотых украшений, монет и столового серебра, которые хранились у ответчика и были незаконно удержаны истицей. Мы просим их истребовать и вернуть законным владельцам.
Марина наклонилась к Анне и прошептала:
— Какие украшения? Я ничего не удерживала. У меня от бабушки только две золотые серьги-пусеты, я их ношу.
Анна положила руку ей на запястье, сигнализируя молчать. Сама же она подняла бровь, выражая крайнее удивление.
Судья обратилась к адвокату Алексея:
— У вас есть описание этих ценностей? Какие конкретно предметы и на каком основании они считаются фамильными ценностями семьи ответчика?
Адвокат торжествующе извлек из папки лист.
— Безусловно. Вот подробная опись, составленная моим доверителем. Золотая брошь с гранатами, серьги-жирандоли, две пары золотых серег советского образца, золотая цепочка с кулоном «Ленинград», набор столовых приборов из мельхиора с монограммой «П», а также несколько золотых монет — советские червонцы. Все эти вещи принадлежали матери моего доверителя, Галине Петровне Петровой, и были переданы ей на хранение. После разлада в семье истица отказалась их возвращать.
Галина Петровна, услышав это, всхлипнула и вытерла несуществующую слезу уголком платка. Ольга ехидно ухмыльнулась.
В груди Марины всё перевернулось. Она узнала это описание. Но это было не описание вещей Галины Петровны. Это было точное описание содержимого старой шкатулки, которую ей перед смертью отдала её собственная бабушка. Бабушка, которая всю жизнь проработала врачом и собирала эти вещи по крупицам. Марина хранила их на верхней полке своего шкафа, в самой дальней коробке, как память и как самый ценный, неприкосновенный запас на чёрный день для Кати.
Она не выдержала и встала, её голос прозвучал громко и чётко, нарушая судебный этикет:
— Это враньё! Эти вещи принадлежали моей бабушке, Анне Степановне Катеевой! Они мои! Я никогда не получала от Галины Петровны ни брошки, ни серег!
Судья строго посмотрела на неё:
— Истица, прошу соблюдать порядок. Вы сможете дать свои пояснения.
— Но это же наглая ложь! — выдохнула Марина, опускаясь на стул. Она смотрела на Алексея. Он не смотрел на неё. Он смотрел в стол, его скулы нервно двигались. Он знал. Он прекрасно знал, чьи это вещи.
Анна спокойно взяла слово.
— Уважаемый суд, заявление противоположной стороны крайне любопытно. Во-первых, прошу приобщить к материалам дела опись, предложенную коллегой. Во-вторых, у меня к стороне ответчика вопрос: если эти вещи являются фамильными ценностями семьи Петровых и были переданы на хранение, то когда именно и при каких обстоятельствах они оказались у моей доверительницы? Есть ли расписка? Свидетели? Почему требование об их возврате не было заявлено ранее, до подачи иска о разделе имущества?
Адвокат Алексея слегка растерялся.
— Они хранились в общей квартире. Фактически она завладела ими.
— То есть, вы утверждаете, что Галина Петровна Петрова передала свои самые ценные фамильные украшения не сыну, а невестке, с которой, как мы слышали из предыдущих показаний, у неё были напряжённые отношения? Без всяких документов? — голос Анны был ледяным. — Это весьма странно. Моя доверительница утверждает, что эти вещи принадлежат ей по праву наследования. У нас имеются фотографии этих украшений, сделанные в разные годы, где они запечатлены на её родственницах. А также копия завещания её бабушки, где они упомянуты. Мы готовы предоставить их в следующем заседании.
Тут в разговор вмешалась сама Галина Петровна. Она не выдержала, забыв, где находится.
— Какое ещё завещание! Это наши вещи! Они должны остаться в нашей семье! В семье моего сына и внука! А она — чужая! Отдайте нам наши золотишко!
Её визгливый голос прозвучал оглушительно в тишине зала. Судья нахмурилась.
— Гражданка Петрова, прошу вас успокоиться. Или я буду вынуждена удалить вас из зала заседания.
Ольга попыталась удержать мать, но та уже разошлась.
— Да что вы её слушаете! Она всё равно сбежит с этим золотом к другому! А вещи-то фамильные! Кровные!
Анна, не повышая голоса, нанесла решающий удар. Она повернулась к Алексею и задала вопрос прямо, глядя ему в глаза:
— Алексей Владимирович, подтверждаете ли вы, что ювелирные изделия, перечисленные в этой описи, принадлежат вашей матери? И вы лично видели, как они были переданы Марине Сергеевне на хранение?
Все взгляды устремились на Алексея. Он сидел, ссутулившись. На его лбу выступил пот. Он понимал, что попал в ловушку, которую помог расставить сам. Он знал правду. Он видел эту шкатулку у Марины, она однажды показывала ему фотографию бабушки в тех самых серьгах. Но давление матери и сестры, их настойчивые уговоры «выбить у неё всё, что можно», оказались сильнее.
— Я… — он начал хрипло. — Вещи хранились в квартире. Они наши семейные. Должны остаться… сыну.
Он не смог прямо солгать под присягой, но и правду сказать не решился. Его ответ был уклончивым и совершенно неубедительным.
Судья сделала пометку, её лицо выражало всё нарастающее презрение к этой семейной сцене.
— На основании изложенного, — сказала она сухо, — ходатайство об истребовании ювелирных изделий у истицы оставляю без удовлетворения до предоставления стороной ответчика убедительных доказательств права собственности. Предметы остаются у истицы. Вопрос может быть рассмотрен отдельно в рамках искового производства о признании права собственности, если такие доказательства будут представлены. Переходим к следующему вопросу.
Галина Петровна ахнула и начала что-то шептать сыну, дергая его за рукав. Ольга гневно сверлила взглядом Марину. Алексей сидел, опустив голову, раздавленный собственным позором.
Когда заседание было объявлено оконченным и стороны стали расходиться, в дверях коридора произошла неизбежная стычка. Галина Петровна, не в силах сдержаться, бросилась к Марине:
— Жадная! Все отобрать у мужа хочешь! Золотишко моё припрятала! Воровка!
Анна ловко встала между ними.
— Оскорбления здесь неуместны. Следующее слово «воровка» в адрес моей доверительницы — и мы пишем заявление о клевете. У вас есть иск — подавайте. Но помните о последствиях за дачу ложных показаний.
Марина же смотрела не на свекровь, а на Алексея. Она увидела в его глазах не раскаяние, а злобное, бессильное унижение. Он проиграл этот раунд сокрушительно, выставив на публику не только свою жадность, но и готовность пойти на подлость.
— Запомни, — тихо, но так, что услышали все, сказала Марина, обращаясь уже непосредственно к нему. — Ты сегодня пытался отнять у своей дочери память о её прабабушке. Ради чего? Ради какого-то мифического «золотишка»? Ты опустился очень низко, Алексей. И это уже не исправить.
Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. В этот момент она знала точно — война будет идти до конца. Но моральное превосходство, та самая чистая, ясная правота, была теперь на её стороне. И это было сильнее любого золота.
Три дня после суда в квартире царила гробовая тишина. Алексей, окончательно раздавленный публичным позором, почти не выходил из комнаты. Он отключил телефон, игнорируя звонки матери и сестры, чьи визгливые советы теперь вызывали у него физическую тошноту. Он сидел в темноте и перебирал в памяти всё, что привело его к этому унизительному дну: подарок, раздельный бюджет, поход к матери, завещание, золото... Каждое его решение, казавшееся тогда логичным и справедливым, теперь представало в чудовищном, уродливом свете.
Марина с Катей временно переехали к её подруге. Максим остался в квартире. Он не разговаривал с отцом. Он молча ходил по комнатам, его лицо было закрытой маской, но глаза горели холодным внутренним огнём. Он видел всё. Видел слёзы Кати. Видел, как Марина, всегда такая сильная, втихаря собирала их небогатые пожитки. Слышал, как бабушка орала в суде про «золотишко». И видел, как его отец, его герой, не смог посмотреть в глаза жене и промямлил что-то невнятное, предавая и её, и правду.
На четвертый день дверь в квартиру взорвалась от яростного звонка. Вломилась Галина Петровна, ведомая Ольгой.
— Алеша! Да как ты можешь тут сидеть, когда всё пропадает! — закричала она с порога, не снимая ботинок. — Надо срочно нового адвоката нанимать, подавать встречный иск! Она же всё описала! Нас обобрать хочет!
Ольга, увидев Максима, выходящего из комнаты, тут же переключилась на него.
— Макс, а ты чего тут киснешь? Иди к отцу, поддержи его! Он же ради тебя всё это затеял! Чтобы тебе квартиру сохранить, чтобы всё твоё было! А ты как чужой.
Этой фразы было достаточно.
Максим выпрямился во весь свой недетский рост. Огонь в его глазах вспыхнул открытым пламенем. Он молча прошел мимо тетки и бабушки, толком не глядя на них, и распахнул дверь в спальню отца. Алексей сидел на краю кровати, уставясь в пол.
— Встань, — сказал Максим. Его голос, низкий и хриплый от сдерживаемых эмоций, прозвучал не как просьба, а как приказ.
Алексей медленно поднял голову. Впервые за долгое время он внимательно посмотрел на сына и увидел не мальчика, а почти взрослого мужчину, лицо которого искажено болью и гневом.
— Максим…
— Я сказал, встань! — голос Максима сорвался на крик, от которого Алексей инстинктивно поднялся.
Галина Петровна и Ольга столпились в дверях.
— Максимка, что ты кричишь на отца! Он же для тебя старался! — завопила бабушка.
— Молчать! — обернулся к ней Максим, и в его тоне было столько беспощадной силы, что старуха на секунду отступила, открыв рот. — Это мой разговор с отцом. Ваш — закончился в суде. Где вы заставили его лгать.
Он снова повернулся к Алексею.
— Ты всё сделал ради меня? Это ты про подарок на Новый год? Про то, как ты унизил Катю и тётю Марину? Про то, как объявил им, что они тебе никто? Про завещание, где мне всё, а им — сто рублей? Или про то, как ты в суде пытался отнять у Кати серьги её умершей прабабки? Это всё — ради меня?
Каждое слово было как удар бича. Алексей пытался найти опору взглядом, но не мог.
— Сын… ты не понимаешь… Я хотел обеспечить твое будущее… — начал он глухо.
— Моё будущее? — Максим засмеялся, и этот смех звучал страшно. — Ты разрушил моё настоящее! Ты разрушил мою семью! У меня была мама, которая не родная по крови, но которая всегда была рядом. Которая делала со мной уроки, когда ты работал. Которая заступалась за меня перед тобой, когда ты слишком давил. Которая на самом деле воспитала из меня человека, а не эгоистичного урода! У меня была сестра! Маленькая, глупая девочка, которая звала меня братом и верила, что я её защищу! А что я сделал? Я молчал, когда ты её обидел! Я взял этот чёртов ноутбук, пока она плакала!
Слёзы, гневные и жгучие, наконец вырвались наружу, потекли по его щекам, но он не обращал на них внимания.
— Ты научил меня быть честным. Сильным. Защищать слабых. А сам? Ты что сделал? Ты предал самых слабых, которые были под твоей защитой! Ты обидел ребёнка! Ты унизил женщину, которая тебе верила! И всё это — под чьи-то шепотки про «кровь» и «чужую девочку»!
Ольга попыталась встрять:
— Да она тебе не мать! Она чужая!
— ЗАТКНИСЬ! — заорал Максим так, что стены, казалось, дрогнули. — Для меня она больше мать, чем вы все, вместе взятые! Вы — родная кровь? Вы мне что сделали? Вы отравили отца своими злобными бабскими дрязгами! Вы настроили его против его же семьи! Вы хотели ему «добра», а довели его до состояния жалкого, трусливого вруна в суде! Вы — не семья. Вы — яд.
Алексей стоял, будто парализованный. Каждое слово сына вонзалось в него, обнажая ту правду, от которой он так отчаянно прятался. Он смотрел на этого рыдающего от гнева и боли юношу и не видел в нём своего преемника, ради которого всё затевалось. Он видел судью. И приговор был вынесен.
— Я с ними ухожу, — сказал Максим, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. Его голос снова стал твёрдым и окончательным. — К тёте Марине и Кате. Они моя семья. А здесь… здесь нет ничего. Только стены твоей квартиры. И ты в ней. Один. Своими принципами и своим «золотишком». Наслаждайся.
Он сделал шаг к выходу. Галина Петровна, придя в себя, бросилась его останавливать, ухватив за рукав.
— Куда ты! Он же твой отец! Ты обязан…
Максим резко дернул руку, освобождаясь от её цепкой хватки.
— Я никому ничего не должен. Кроме тех, кого любил и кого предал своим молчанием. Больше этого не будет.
Он посмотрел на отца в последний раз. В его взгляде не было ненависти. Была лишь бесконечная усталость и разочарование, которое хуже любой ненависти.
— Прощай, отец.
И он вышел. На улицу. Из этого дома, который перестал быть домом. Хлопок входной двери прозвучал для Алексея оглушительнее любого приговора суда.
В квартире воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Галины Петровны. Алексей медленно опустился на кровать, уткнув лицо в ладони. Его плечи затряслись. Всё, ради чего он ломал себя, рушил свою жизнь, — его сын, его «кровиночка» — только что отверг это с презрением. Отверг его. Отверг всё, что отец пытался для него построить на костях его же счастья.
Галина Петровна подошла, её голос дрожал от непонимания и злобы:
— Ну ничего… Одумается… Он же должен понять…
Алексей поднял на неё лицо. Оно было мокрым от слёз, но глаза горели пустотою.
— Уйдите, — прошептал он. — Пожалуйста… просто уйдите.
В тот момент он наконец понял страшную истину. Он потерял не только жену и девочку, которая называла его папой. Он потерял сына. И виноват в этом был только он один.
Финал суда был предрешён. С решением, вынесенным после эмоциональной сцены с Максимом и на основании всех представленных доказательств, даже адвокат Алексея не стал спорить. Квартира, как личная собственность, осталась за Алексеем. Но суд обязал его выплатить Марине значительную денежную компенсацию. В неё вошла стоимость её доли в совместно нажитом имуществе — мебели, техники, автомобиля, который пришлось продать. Отдельной, самой весомой строкой была компенсация за улучшения квартиры, подтверждённые кипой чеков, и за моральный вред, косвенным доказательством которого послужила та самая аудиозапись с Галиной Петровной.
Анна настояла на немедленном исполнении. Часть денег Алексей перевёл сразу, остальное было оформлено как обязательство с жёсткими сроками и процентами за просрочку. Для этого ему пришлось оформить кредит под залог самой квартиры. Ирония судьбы была горькой: его крепость, которую он так отчаянно защищал от «чужих», теперь висела на нём долговым ярмом.
Марина, получив первый крупный платёж, немедленно сняла небольшую, но светлую трёхкомнатную квартиру на окраине города. Без роскоши, но и без тягостного прошлого в каждом углу. Максим, как и обещал, переехал с ними. Суд, заслушав его мнение, согласился оставить подростка проживать с мачехой, которую он считал матерью, установив график встреч с отцом. Но график этот оставался пустым листом бумаги.
Прошёл год.
В съёмной квартире пахло яблочным пирогом и свежей краской — они недавно поклеили в гостиной обои, выбрав самый солнечный, жёлтый цвет. На столе стоял торт с семью свечками. Кате сегодня исполнялось восемь лет.
Она выросла за этот год. Не столько физически, сколько внутренне. Исчезла прежняя пугливая зажатость. Она снова смеялась громко и заразительно, но в её глазах, когда она думала, что на неё не смотрят, иногда появлялась тень взрослой, понимающей грусти. Она редко вспоминала вслух об Алексее. Иногда спрашивала о нём Максима, но больше из вежливости, чем из тоски.
Максим, закончивший школу, поступил в технический университет на бюджет. Он подрабатывал курьером и твёрдо заявил, что будет вносить свою долю за аренду. Марина долго отнекивалась, но он был непреклонен.
— Здесь мой дом, — сказал он просто. — Я помогаю его содержать. Всё как у людей.
Он стал тише и серьёзнее. Озлобленности в нём не было, но появилась какая-то мужская, ответственная твердь. Он был опорой. Старшим братом для Кати, который проверял уроки, чинил сломавшиеся вещи и был той самой «мужской силой» в доме, которой так не хватало.
Марина устроилась на новую работу, в более крупную фирму. Ей пришлось непросто, начинать многое с нуля, но чувство свободы и собственного выбора придавало сил. Она уже не вздрагивала от звонка в дверь и не ждала подвоха в каждом слове. Она жила. Не паразитировала, не существовала на птичьих правах, а жила.
Вечером, за праздничным столом, Катя задула свечи под аплодисменты Марины и Максима. Потом, разбирая подарки, она обняла Марину за шею и спросила шёпотом, так, чтобы Максим не услышал:
— Мама, а Максим — это навсегда мой брат, да? Даже когда он вырастет и уедет?
Марина прижала дочь к себе, чувствуя ком в горле.
— Навсегда, солнышко. Самые крепкие родные — это те, кого мы выбираем сами. И он нас выбрал. Мы — его семья.
В этот момент у Максима зазвонил телефон. Он взглянул на экран, и его лицо стало непроницаемым. Он вышел на балкон. Сквозь стеклянную дверь было видно, как он, выслушивая что-то, смотрит вдаль, на закатное небо. Разговор был коротким. Через пару минут он вернулся, положил телефон на стол.
— Это был отец, — сказал он просто, наливая себе компота. — Поздравил Катю с днём рождения. Сказал, что передаёт подарок, оставил его у консьержки в старой квартире.
Наступила лёгкая пауза.
— Что ты ему сказал? — осторожно спросила Марина.
— Сказал «спасибо». И всё.
Больше ему нечего было добавить. Не было ни злости, ни желания поделиться новостями. Была лишь вежливая, непреодолимая дистанция.
---
В своей квартире, которая теперь казалась ему невыносимо огромной и пустой, Алексей положил телефон. Он сидел в темноте, в той самой гостиной, где когда-то мигала гирлянда и разбилась его жизнь.
Всё прошло именно так, как он и завещал. Квартира была его. Долг — тоже его. Сын, формально, — тоже его. Но сын не отвечал на его сообщения, кроме сухих «нормально» и «занят». Встречи, на которые Алексей робко напоминал, Максим вежливо откладывал: «сессия», «работа», «уже договорились с ребятами».
Его родня, Галина Петровна и Ольга, быстро потеряли к нему жаркий интерес, когда поняли, что денег от него не будет, а только проблемы и плохое настроение. Они появлялись теперь лишь изредка, с упрёками, что он «упустил всё» и «развалил семью». Их слова больше не имели над ним власти. Он видел в их глазах то же самое, что видел в глазах сына в день разрыва: холодное презрение за слабость.
Он встал и подошёл к окну. Внизу горели окна других квартир, в которых кипела жизнь, слышался смех, шумели семьи. Его крепость была тихой, как склеп.
Он выполнил всё, что считал своим долгом. Обеспечил кровом. Думал о будущем сына. Защитил имущество. Но в этой безупречной, с его прежней точки зрения, стратегии была роковая ошибка. Он защищал вещи. И забыл защитить людей. Он обеспечивал будущее деньгами и квадратными метрами. И растоптал настоящее, в котором были любовь, доверие и ощущение дома.
Самый страшный итог подвёл не суд. Его подвела жизнь. Он не потерял что-то. Он осознал, что потерял всё, что на самом деле имело ценность. И это осознание пришло слишком поздно, когда за дверью остались только его собственные, одинокие шаги по просторной, безупречно чистой, мёртвой квартире.
Он был прав. Он отделил «свою кровь» от «чужих». И остался в полном, безмолвном одиночестве. Своя кровь — Максим — ушла к тем, кого Алексей считал чужими. И теперь они были семьёй. А он стал по-настоящему чужим для всех.