На маминых поминках Генка пил коньяк, обнимал меня за плечи и повторял: «Светка, мы теперь друг у друга одни, держаться надо». Через четыре месяца он попросил у меня восемьсот тысяч. Вскоре я поняла, на что он их потранжирил...
Дом в Алексине мы продали быстро — покупатель нашёлся через две недели после похорон. Старенький, на шесть соток, с покосившимся забором, но участок хороший, от Тулы сорок минут. За миллион шестьсот ушёл. Половину — мне, половину — Генке. Честно, по закону, по завещанию.
Свои восемьсот я положила на вклад в Сбере под семь процентов. Для медсестры районной поликлиники с зарплатой тридцать девять тысяч эти деньги были подушкой безопасности на всю оставшуюся жизнь. Мне сорок восемь, дочка Алёнка заканчивает колледж, живём вдвоём в однушке, которую я снимаю уже девятый год. Своего жилья нет и не предвидится — на ипотеку с моей зарплатой банк даже смотреть не станет.
Генка жил в Москве. Работал где-то в сфере перевозок, не то диспетчером, не то менеджером — подробности он всегда замалчивал. Звонил редко: на Новый год, на день рождения и когда ему что-нибудь нужно. Последний вариант случался чаще первых двух.
***
Позвонил он в марте, в семь утра. Я как раз собиралась на смену.
— Свет, выручай. У меня капец. Полный.
— Что случилось?
— Контора моя на грани. Налоговая влезла, доначисления, штрафы. Если до конца месяца не закрою — арест счетов и банкротство. Мне нужны деньги. Срочно.
Я присела на табуретку в коридоре, ещё в халате, с чашкой чая в руке.
— Сколько?
— Восемьсот. Всю твою долю.
Чай я чуть не выронила.
— Генка, ты в своём уме? Это все мои деньги. Все до копейки. У меня ничего больше нет!
— Свет, я верну. Через три месяца, край — через полгода. Контора выплывет, я получу деньги по контрактам и всё верну. С процентами. Слово даю.
— А свою долю??
— Вложил в оборудование ещё в январе. Там фуры, запчасти... Всё в деле крутится. Мне нужен кэш на налоговую, понимаешь? Живые деньги. Иначе мне конец.
Он говорил быстро, сбивчиво, голос подрагивал. Я слышала, как он затягивается и выдыхает — курил одну за одной.
— Гена, я не могу так сразу...
— Светка, мамой клянусь. Мы же одна кровь. Я тебя когда-нибудь подводил?
В трубке было слышно, как он сглотнул. Может, даже всхлипнул — я не разобрала.
Нет, подводил. И не раз. Но мама ум.ерла четыре месяца назад и я не смогла сказать «нет».
***
Деньги я перевела на следующий день. Вбила в приложении Сбера сумму — восемьсот тысяч двести рублей, всё, что было на вкладе до копейки — и нажала «перевести». Пальцы тряслись.
Генка прислал голосовое: «Спасибо, сестрёнка. Ты меня спасла. Отдам, зуб даю, к сентябрю максимум».
Расписку я не попросила. Даже не подумала об этом — какая расписка между родными? Мама бы в гробу перевернулась.
Первый месяц я ждала спокойно. На втором стала звонить — раз в неделю, ненавязчиво.
— Гень, как дела с конторой?
— Разгребаю, Свет. Медленно, но движется. Потерпи чуток.
К маю он перестал брать трубку с первого раза. Перезванивал через день, иногда через два. Отвечал коротко: «Всё нормально, скоро». Конкретных дат не называл.
В июне я заметила первую странность. Алёнка показала мне Генкин профиль в соцсети — он выложил фотографию из ресторана. Красивого, с видом на набережную. Рядом сидела женщина, которую я не знала — блондинка лет тридцати пяти, в серьгах, которые стоили явно не три копейки.
— Мам, это кто? — спросила дочь.
— Понятия не имею.
Я увеличила фото. На столе — вино, стейки, десерт в три яруса. Ресторан назывался «Белуга» — я загуглила, средний чек шесть тысяч на человека.
Человек на грани банкротства не ужинает в «Белуге». Внутри ёкнуло, но я себя одёрнула — мало ли, может, подруга угощает, может, деловой ужин, может, фото старое. Объяснений хватало. Хотелось верить.
В июле — вторая странность. Генка выложил сторис из автосалона. Подпись: «Выбираем зверя 🔥». На заднем плане — белый кроссовер, «Хавал» или «Чери», я в марках не разбираюсь, но машина точно новая.
Я не выдержала и позвонила.
— Гена, ты машину покупаешь?
— А? Нет, это... Это для друга смотрели. Серёга попросил помочь выбрать.
— Понятно. Гень, а когда с долгом решишь? Сентябрь через полтора месяца.
— Свет, я помню. Разберёмся. Давай не по телефону, ладно? Приеду — поговорим.
Он не приехал.
***
Сентябрь прошёл. Денег не было. Генка отправил сообщение: «Сестрёнка, форс-мажор, контракт сорвался. До Нового года точно закрою. Прости, что тяну». И смайлик с сложенными руками.
Я прочитала это сообщение стоя у мойки в процедурном кабинете. Руки пахли антисептиком, спина гудела после двенадцатичасовой смены. До зарплаты оставалось девять дней, на карте — две тысячи сто рублей. Алёнке нужна была зимняя обувь, а мне — новые очки, потому что старые я сломала ещё в августе и ходила с перемотанной дужкой.
Злость пришла не сразу. Сначала — обида, тупая, давящая, как мигрень. Потом стало пусто. А потом — в один конкретный вечер — злость.
Я сидела дома, листала Генкины соцсети. За последние три месяца: ресторан, автосалон, поездка в Сочи (три фотографии с той же блондинкой на фоне моря), новый айфон в руке на селфи. И подпись под одним из постов: «Когда всё наладилось — мир заиграл другими красками 💪».
Наладилось. Мир заиграл. На мои деньги.
***
Подруга Рита, фельдшер из нашей поликлиники, выслушала меня на следующий день в курилке.
— Свет, ты расписку брала?
— Нет.
— Переписка есть? Где он просит деньги, сумму называет?
— Голосовое есть. И сообщения, где обещает вернуть.
Рита затушила сигарету.
— Это уже кое-что. Сохрани всё. Скриншоты сделай, голосовые перешли себе на почту. Если что — это доказательства в суде. Моя сестра в прошлом году по такой же переписке через суд сто двадцать тысяч у бывшего отсудила.
Я провела вечер за телефоном. Скриншотила каждое сообщение от Генки: где просит, где обещает, где называет сроки. Голосовое, где он говорит «семьсот девяносто четыре тысячи, всё верну к сентябрю» — переслала себе на электронную почту, продублировала на флешку. Выписку из Сбера по переводу распечатала на работе.
Папка. Тонкая, прозрачная, с логотипом поликлиники. Внутри — вся история моей глупости на двенадцати листах.
***
В октябре Генка приехал в Тулу. Не ко мне — на день рождения к школьному другу. Но заскочил «на чай», как он выразился. С подарком — коробка конфет «Ассорти» за триста рублей. Щедрость от человека, который должен мне восемьсот тысяч.
Он ввалился шумный, загорелый, пахнущий каким-то дорогим одеколоном. Алёнка его не выносила, ушла в свою комнату сразу.
— Светка, выглядишь отлично! Чаёк ставь, поболтаем.
Я поставила чайник. Достала чашки. Старые, с трещиной на одной.
— Гена, когда деньги?
Он отмахнулся, разворачивая конфету.
— Ну вот ты сразу про деньги. Дай хоть чаю попить.
— Хорошо. Пей. А потом — дату назови.
Генка жевал конфету и рассказывал про своего друга Лёху, который «поднялся на маркетплейсах», про какую-то новую схему грузоперевозок, про то, как Москва «жрёт бабки». Я слушала молча, подливала кипяток. Ждала.
И дождалась.
Он рассказывал, как ездил к Лёхе на дачу, и вдруг:
— ...А Ирке новую кухню поставили, представляешь? За четыреста тысяч. Ну, я-то свою за триста взял, но там фасады попроще, без подсветки...
Я замерла с чайником в руке.
— Какую кухню, Гена?
Он осёкся. Я видела, как по его лицу пробежала тень — быстрая, как рябь по воде.
— В смысле? А, это... Это давно было, ещё до...
— До чего? До того, как ты попросил у меня восемьсот тысяч на спасение конторы?
— Свет, давай без лишних вопросов, — он натянуто улыбнулся и потянулся за следующей конфетой. — Кухня, не кухня — какая разница? Я же сказал: верну.
Без лишних вопросов. Триста тысяч на кухню — при пустом кармане и умирающем бизнесе. Сочи. Рестораны. Новый телефон. И конфеты мне за триста рублей.
Меня не трясло. Не тошнило. Просто стало очень ясно — как бывает, когда снимаешь старые очки и надеваешь новые.
— Ир — это блондинка из ресторана?
— Какого ресторана? — Генка дёрнулся.
— «Белуга». Июнь. У тебя фото в профиле до сих пор висит. Стейки, вино, серёжки на ней тысяч за двадцать. Это ведь она? Кухню ей ставил?
— Да при чём тут Ирка?! Это мои дела, Света!
— Твои дела — это мои восемьсот тысяч, Геннадий.
Я встала, открыла ящик кухонного стола и положила перед ним прозрачную папку.
— Вот выписка перевода. Вот скриншоты наших переписок, где ты просишь деньги, называешь сумму и обещаешь вернуть к сентябрю. Вот голосовое — продублировано на трёх носителях. Вот скриншоты твоих соцсетей за три месяца после «банкротства»: ресторан, Сочи, автосалон, кухня за триста тысяч.
Генка перестал жевать. Конфета так и осталась за щекой.
— Ты что, следила за мной?
— Я читала то, что ты сам выкладываешь. На весь интернет. Следить не пришлось.
— Светка, ну ты даёшь... Это ж просто посты, там все приукрашивают...
— Геннадий, хватит. У тебя есть два варианта. Первый: ты садишься и пишешь мне расписку. Сумма, срок — первое февраля, паспортные данные. Заверяем у нотариуса. Второй: я подаю иск о взыскании. У меня перевод, переписка и голосовое. Любой суд встанет на мою сторону.
— Ты с ума сошла? — Генка вскочил. — Это же суд! Мы родные! Мать перевернётся!
— Мать перевернулась, когда ты продал её дом и спустил деньги на блондинку с кухней.
Он замолчал. Сел обратно. Потёр лоб.
— Свет, ну подожди... Я верну. Правда. Просто не сразу.
— Расписка. Сейчас. На моих условиях.
Я положила перед ним чистый лист и ручку. Генка смотрел на бумагу, как на приговор.
***
Расписку он написал. Криво, с ошибками, но все данные — сумма, срок, паспорт. На следующий день я отвезла её к нотариусу на Советской, заплатила тысячу двести за заверение.
Нотариус — пожилая женщина в очках — прочитала текст и подняла бровь:
— Родственник?
— Брат.
— Понятно, — она кивнула и поставила печать. — С братьями чаще всего и приходят.
До февраля Генка перевёл двести тысяч. Маленькими кусками — по двадцать, по тридцать. После каждого перевода писал: «Видишь, плачу. Не надо суда». Я не отвечала. Просто фиксировала суммы в блокноте.
В марте переводы прекратились. Я подождала две недели и написала: «Геннадий, остаток долга — 594 000. Срок по расписке истёк. Даю десять дней, потом подаю иск».
Через час позвонила его Ирина. Видимо, та самая — с серёжками.
— Светлана, здравствуйте. Я... Гена просил позвонить. У него сейчас трудный период, вы не могли бы подождать? Мы планируем свадьбу, расходы большие...
— Ирина, — сказала я спокойно, — ваша свадьба — это ваш бюджет. А мой бюджет — это тридцать девять тысяч в месяц и дочь-студентка. Долг Геннадия — это не просьба, это обязательство. Расписка нотариально заверена. Десять дней.
Она замолчала и повесила трубку.
Через неделю пришёл перевод — сто тысяч. Ещё через две — сто пятьдесят. Генка написал: «Свет, последние триста отдам двумя частями, в мае и июне. Прошу, не подавай».
Я ответила: «Жду. Но если в июне не будет — иду в суд без предупреждения».
В июне последние сто сорок четыре тысячи легли на мой счёт. Ровно семьсот девяносто четыре тысячи двести рублей. Копейка в копейку. Без процентов — но я их и не просила. Мне нужна была не прибыль. Мне нужно было вернуть своё.
***
Генка не звонил. Ни на мой день рождения, ни на Новый год, ни на годовщину маминой смерти. Ирина, видимо, объяснила ему, что я «сложный человек». Или «жадная». Или ещё как-нибудь — мне без разницы.
Алёнка однажды спросила:
— Мам, ты скучаешь по дяде Гене?
Я подумала секунду.
— Скучаю по тому Генке, который в детстве делился со мной мороженым. Но того Генки давно нет. А этот — просто человек, который должен мне деньги и наконец их вернул.
Дочь кивнула. Ей было достаточно.
Восемьсот тысяч снова лежали на вкладе. Те же семь процентов, тот же Сбер, та же подушка безопасности. Только теперь я знала точно: если кто-то из родни попросит «без лишних вопросов» — вопросов будет столько, что мало не покажется. Потому что лишних вопросов не бывает. Бывают лишние доверчивые люди.
А расписку я не выбросила. Лежит в ящике, рядом со свидетельством о рождении дочери и мамиными фотографиями. На всякий случай.
Друзья, если вам понравился рассказ, подписывайтесь на мой канал, не забывайте ставить лайки и делитесь своим мнением в комментариях❤️