Свекровь стояла в дверях нашей спальни. В руках — мой ежедневник, раскрытый на странице с расчётами семейного бюджета.
— Интересно у вас тут всё расписано, — протянула она, не поднимая глаз. — Графа «на родителей мужа» — ноль. А на твою маму — пятнадцать тысяч ежемесячно.
Я почувствовала, как кровь бросилась в лицо. Этот ежедневник лежал в тумбочке. В моей тумбочке. В нашей спальне, куда гостей никто не приглашал.
***
Они приехали в пятницу вечером. Как всегда — без предупреждения. Точнее, Костя знал, но «забыл» сказать мне. Я узнала, когда свекровь уже заходила в прихожую, а свёкор тащил из машины сумки с банками солений.
— Маринка, принимай гостей! — крикнул муж из коридора таким тоном, будто это я должна радоваться.
Мне сорок три года. Я работаю экономистом в проектном бюро, получаю шестьдесят тысяч, плачу за нашу ипотеку ровно половину. Дочь Алиса — студентка, живёт в общежитии, приезжает на выходные.
Родители Кости наведывались к нам стабильно — на Новый год, на майские, на ноябрьские. Каждый раз на неделю минимум. И каждый раз я считала дни до их отъезда.
— Ой, Мариночка, чего такая кислая? — Нина Павловна чмокнула воздух рядом с моей щекой. — Мы же не чужие. Родня!
Родня. Это слово в их устах звучало как индульгенция. Родня может приехать без звонка. Родня может занять единственную ванную на час. Родня может открыть холодильник и съесть курицу, которую я размораживала на ужин.
— Проходите, — выдавила я. — Костя, помоги с сумками.
Свёкор, Геннадий Петрович, молча протопал в комнату для гостей. За столько лет я слышала от него от силы сотню слов. Зато Нина Павловна говорила за двоих.
— А чего у вас так холодно? Отопление экономите? Костенька, ты бы сказал жене, что на здоровье не экономят!
Костя виновато пожал плечами. Он всегда так делал — изображал нейтралитет. Не защищал меня, но и не нападал. Просто растворялся, как сахар в кипятке.
Первый вечер прошёл терпимо. Я разогрела борщ, нарезала сало, которое привезли «гостинцем». Нина Павловна успела трижды пройтись по моей причёске («что-то ты, Марина, совсем за собой не следишь»), дважды — по чистоте окон и один раз — по воспитанию Алисы.
— Двадцать лет девке, а всё в общаге живёт! Вы бы ей квартиру купили, что ли. Или хотя бы комнату сняли.
— Мы платим за общежитие и даём деньги на жизнь, — ответила я, стараясь держать голос ровным. — Алиса учится на бюджете. Справляется.
— На бюджете! Это раньше на бюджете учились, а сейчас все нормальные люди платят за образование.
Я промолчала. Костя промолчал тоже.
***
На второй день началось «освоение территории».
Нина Павловна переставила цветы на подоконнике («так светлее будет»), передвинула журнальный столик в гостиной («а то ходить неудобно») и вытащила из шкафа моё зимнее пальто.
— Это ты за сколько брала? — она вертела его в руках, разглядывая подкладку. — Дорого, наверное. А Костеньке ты хоть куртку новую купила?
— У Кости три куртки, — сквозь зубы сказала я. — Он сам выбирает, что носить.
— Три куртки! А у меня одна — и та с рынка. Вот так вот, сынок, жена себе пальто за тридцать тысяч покупает, а свекровь в обносках ходит.
Костя был на кухне, делал вид, что не слышит.
Я забрала пальто, повесила обратно и ушла в спальню. Посидела минут десять, глядя в стену. Потом достала из тумбочки ежедневник и начала записывать: «День второй. Пальто. Цветы. Столик. Комментарий про образование».
Я вела этот список три года. Не знаю зачем. Наверное, чтобы не сойти с ума. Чтобы потом, когда Костя скажет «да ничего такого не было», я могла открыть и ткнуть пальцем: вот, смотри, чёрным по белому.
К вечеру второго дня Нина Павловна нашла мою заначку.
Я откладывала деньги на курсы повышения квалификации. Восемьдесят тысяч, конверт в коробке из-под обуви на антресолях. Да, глупо прятать, но у нас с Костей раздельный бюджет, и это были мои личные накопления.
— Марин, а это что? — свекровь вышла из кладовки с конвертом в руках. — Ого, сколько тут! Костя, иди сюда!
Муж заглянул в комнату.
— Мам, ты чего по антресолям лазишь?
— Помогала с уборкой! У вас там пылища, между прочим. И вот, нашла.
Она помахала конвертом.
— Марин, это твоё?
— Моё, — я шагнула вперёд и забрала деньги. — Мои накопления. На курсы.
— На какие ещё курсы? — Нина Павловна округлила глаза. — Тебе сорок с лишним, какие курсы? Лучше бы на ремонт отложила, у вас обои в коридоре отклеиваются!
— Это мои деньги. И мне решать, на что их тратить.
— Костя! — свекровь повернулась к сыну. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает? Я ей добра желаю, а она огрызается!
Костя потёр переносицу.
— Мам, ну правда, это Маринины деньги. Она зарабатывает, откладывает...
— Ах, она зарабатывает! А ты, значит, не зарабатываешь? Ты же у нас инженер! Начальник участка!
— Я тоже зарабатываю. У нас просто... раздельный бюджет.
— Раздельный! — Нина Павловна всплеснула руками. — Это что за семья такая, где каждый сам по себе? Мы с отцом сорок пять лет вместе, у нас всё общее!
Я стояла, прижимая конверт к груди, и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и тёмное. Не злость даже — усталость. Бесконечная, многолетняя усталость от этих наездов.
— Нина Павловна, — сказала я очень тихо. — Пожалуйста, больше не заходите в кладовку. И в нашу спальню тоже.
— Ой, подумаешь, секреты у неё!
***
На третий день я вернулась с работы и застала картину маслом.
Нина Павловна сидела в гостиной с моим ежедневником. Тем самым, где я записывала всё: и бюджет, и список её «подвигов», и свои мысли о разводе, которые периодически посещали меня последние два года.
— Интересно у вас тут всё расписано, — сказала она, не поднимая глаз. — Графа «на родителей мужа» — ноль. А на твою маму — пятнадцать тысяч ежемесячно.
Я замерла в дверях.
— Это мой личный ежедневник.
— А мне Костя разрешил посмотреть.
Я повернулась к мужу. Он стоял у окна, бледный.
— Костя?
— Мам, я не разрешал, — пробормотал он. — Ты сама взяла...
— Ничего я не сама! Ты сказал — посмотри, что там жена пишет!
У меня зашумело в ушах. Я подошла к свекрови и молча забрала ежедневник. Руки дрожали.
— Ну и что там интересного вычитали?
— А ты не знаешь? — Нина Павловна встала, упёрла руки в бока. — «Визит номер тридцать семь. Свекровь снова критикует уборку. Достала». Это ты про меня написала? Я тебя достала?
— Да.
— Марин... — начал Костя.
— Что — Марин? — я повернулась к нему. — Твоя мать роется в моих вещах. Читает мой личный дневник. И ты ей это позволяешь?
— Я не позволял!
— А кто открыл тумбочку? Кто показал, где лежит?
Костя молчал.
— Вот что я тебе скажу, Марина, — свекровь подошла ко мне вплотную. — Пока ты замужем за моим сыном, ты будешь принимать его родителей с уважением. И никаких «достала» я больше слышать не хочу.
— Нина Павловна, — голос мой звучал непривычно ровно. — Собирайте вещи. Вы уезжаете сегодня.
— Что?!
— Вы меня слышали. Сегодня вечером вас здесь быть не должно.
— Костя! — свекровь взвизгнула. — Ты слышишь, что она говорит?!
Муж смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Марин, ну это перебор... Они же приехали на праздники, куда они поедут?
— Домой. У них есть дом. Четыре часа на электричке. Или пусть снимут гостиницу.
— Гостиницу?! — Нина Павловна схватилась за сердце. — Родную мать — в гостиницу?!
— Вы мне не мать, — отрезала я. — Вы — гостья, которая не умеет себя вести в чужом доме.
— Это не твой дом! Это Костин дом!
— Это наш дом. И ипотеку мы платим пополам.
Я открыла ежедневник и нашла нужную страницу.
— Вот, Костя, полюбуйся. Тридцать семь визитов за двадцать лет. Каждый — минимум пять дней. Хочешь, зачитаю, что твоя мама делала каждый раз?
— Марин, не надо...
— Надо! Визит номер двенадцать: Нина Павловна выбросила мои туфли, потому что они «слишком вызывающие». Визит номер девятнадцать: сказала Алисе, что та толстая, довела ребёнка до слёз. Визит номер двадцать три: нашла в шкафу мою косметику и раздала соседке, потому что «краситься — грех».
— Враньё! — взвилась свекровь. — Я ничего не выбрасывала!
— Туфли красные, на каблуке. Я купила их на свой день рождения. Ты сказала, что в таких только проститутки ходят.
Нина Павловна побагровела.
— Костя! Ты будешь это слушать?!
— Мам... — Костя потёр лоб. — Марин, давай потом поговорим, без криков...
— Нет, — я покачала головой. Двадцать лет я молчу, терплю, улыбаюсь. А потом прячу деньги по антресолям, потому что боюсь, что твоя мама их найдёт и устроит скандал. Хватит.
Я положила ежедневник на стол.
— На праздники твоя родня к нам больше не приедет. Никогда.
***
Костя вышел за мной на балкон. Родители остались в комнате — Нина Павловна громко рыдала, Геннадий Петрович молча собирал сумки.
— Марин, ну ты же понимаешь, что это конец, — сказал муж тихо. — Мать мне этого не простит.
— А я должна прощать? Костя. Двадцать лет она меня унижает, а ты молчишь.
— Я пытался...
— Что ты пытался? Когда она Алису толстой назвала — ты «пытался»? Когда мои вещи выбрасывала — «пытался»? Ты ни разу, слышишь, ни разу за меня не заступился!
Костя отвернулся к перилам.
— Она моя мать.
— А я — твоя жена. Или уже нет?
Он молчал. Это молчание сказало мне больше, чем любые слова.
— Понятно, — я кивнула. — Тогда у меня для тебя новость. Завтра я иду к юристу. Буду узнавать, как делится ипотечная квартира при разводе.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Костя резко повернулся.
— Из-за чего? Из-за того, что мать прочитала твой дурацкий дневник?
— Из-за того, что ты ей это позволил. Из-за того, что ты всегда ей всё позволяешь. Из-за того, что я живу с человеком, которому плевать на мои чувства.
В комнате что-то грохнуло. Видимо, Нина Павловна уронила сумку.
— Марин, давай не будем рубить сплеча, — Костя взял меня за руку. — Я поговорю с матерью. Объясню, что она перегнула.
— Ты это говоришь каждый раз. А потом она приезжает снова и всё повторяется.
— В этот раз будет по-другому.
— Нет, Костя. В этот раз будет по-моему. Либо твои родители больше не появляются в нашем доме без моего согласия, либо мы разводимся. Третьего не дано.
Он смотрел на меня долго. Потом опустил голову.
— Ладно. Я скажу им.
***
Они уехали в тот же вечер. Нина Павловна не попрощалась — прошла мимо меня, как мимо пустого места. Геннадий Петрович буркнул что-то вроде «бывай» и вышел следом.
Костя отвёз их на вокзал. Вернулся через два часа — хмурый, молчаливый.
— Ну что? — спросила я.
— Мать сказала, что больше ноги её здесь не будет. Что ты разрушила семью. Что она проклянёт тот день, когда я на тебе женился.
— А ты что сказал?
Он посмотрел мне в глаза.
— Сказал, что это мой дом и моя жена. И что если она хочет видеть сына, пусть научится уважать его выбор.
Я не сразу поверила.
— Правда?
— Правда. Марин... Ты была права. Всё это время была права. Я просто не хотел видеть.
Он сел на диван, уронил голову на руки.
— Она всегда была такой. Контролировала каждый мой шаг. А я думал — это забота. Думал, она добра желает. А она просто... не может отпустить.
Я села рядом. Положила руку ему на плечо.
— Костя, я не хочу, чтобы ты ссорился с родителями. Я хочу, чтобы были границы.
— Будут, — он поднял голову. — Теперь будут.
***
С того дня прошло восемь месяцев. Нина Павловна звонила несколько раз — сначала требовала извинений, потом плакала, потом угрожала, что лишит Костю наследства.
Костя каждый раз отвечал одинаково:
— Мам, когда будешь готова нормально общаться — звони. А пока — нет.
На Новый год мы были вдвоём. Алиса приехала из общежития, и мы втроём сидели за столом, смеялись, смотрели старые комедии. Никто не критиковал еду. Никто не рылся в шкафах. Никто не называл мою дочь толстой.
В феврале свекровь прислала сообщение: «Хочу приехать на день рождения сына. Одна».
Костя показал мне. Я кивнула.
— Пусть приезжает. Но в гостиницу.
Нина Павловна приехала на один день. Сидела за столом тихая, непривычно вежливая. Когда уходила, сказала мне:
— Марина, я... Прости, если что не так.
Это не было настоящим извинением. Но это был первый шаг.
— Приезжайте ещё, — ответила я. — Когда позовём.
Она кивнула. Впервые за двадцать лет посмотрела на меня как на человека, а не как на приложение к сыну.
Костя закрыл за ней дверь и обнял меня.
— Спасибо, что не сдалась.
Я улыбнулась.
Друзья, если вам понравился рассказ, подписывайтесь на мой канал, не забывайте ставить лайки и делитесь своим мнением в комментариях❤️