Дождь стучал в стекло, словно пытаясь попасть внутрь, разделить со мной эту пустоту. Я сидела на кухне, держа в руках кружку, давно остывшего чая. На столе лежал одинокий ключ от нашей — нет, теперь уже моей — квартиры. Напротив, в темноте гостиной, мерцал экран телефона: последнее сообщение от него.
"Аня, нам надо поговорить", — было написано три дня назад.
Мы поговорили.
Дверь скрипнула. Вошла мама, сняла мокрое пальто, повесила его аккуратно на вешалку. Её взгляд скользнул по моей спине, по сгорбленным плечам.
— Анечка, ты хоть поела что-нибудь? — её голос был тихим, заботливым, отчего ком в горле сжался ещё туже.
Я помотала головой, не в силах выдавить звук. Подошла к окну, приложила ладонь к холодному стеклу. Там, в отражении, была тень той Анны, что смеялась, веря в "навсегда".
— Он сказал, что устал, — наконец вырвалось у меня, голос хриплый, непривычный. — Устал от моих ожиданий. От того, что я хочу семью. Детей. Он сказал... что это слишком большая цена за счастье. Его счастье.
Мама молча подошла, обняла меня сзади, положив голову мне на плечо. Её молчание было красноречивее любых слов.
— Я же не требовала сразу, мам. Я ждала. Годами. Говорил: "Давай построим карьеру, съездим, поживём для себя". Мы построили. Съездили. Пожили. А когда я заговорила снова... Он посмотрел на меня, как на незнакомку. Сказал: "Я не представляю себя отцом. Не хочу этого. Я думал, ты перерастёшь".
"Перерастёшь". Слово, которое режет, как битое стекло.
— А что было для тебя ценой, дочка? — тихо спросила мама.
Я закрыла глаза. Передо мной поплыли картинки: наша первая съёмная квартира-студия, где мы спали на матрасе и мечтали о будущем. Его усталое лицо после ночных смен, когда он только начинал карьеру. Мои тихие слёзы в подушку после очередной ссоры, которую я замяла, потому что "не время давить". Моё одиночество в театре, на днях рождения друзей, где я одна отшучивалась: "Занят, работа". Цена.
— Всё, — прошептала я. — Я платила всем. Своим временем, своими мечтами, своим спокойствием. Я отдавала частичку себя каждый раз, когда откладывала "потом". А "потом" оказалось никому не нужно.
На кухню зашёл папа. Он посмотрел на нас, на моё заплаканное лицо, и его взгляд стал жёстким, печальным.
— Приехал, — коротко бросил он. — Внизу, в машине. Говорит, хочет вернуть твои книги.
Сердце ёкнуло надеждой. А вдруг? Вдруг он передумал? Вдруг это был кошмар?
Я, не одеваясь, в домашних штанах и растянутой футболке, выскочила на лестничную клетку и спустилась на два пролёта. Остановилась, увидев его силуэт за стеклянной дверью подъезда. Он стоял, засунув руки в карманы дорогой куртки, и смотрел в дождь.
Вышла на улицу. Ледяные капли тут же обожгли кожу.
— Серёж.
Он обернулся. Его лицо, такое родное и любимое, было спокойным. Отстранённым. Таким, каким я видела его на важных совещаниях.
— Анна. Книги. Ты говорила, что они тебе нужны. — Он кивнул на картонную коробку на заднем сиденье.
— И всё? — голос снова подвёл, сорвался на полуслове. — Три года вместе, семь лет знакомства... и всё упирается в коробку с книгами?
Он вздохнул, устало провёл рукой по лицу.
— О чём ещё говорить, Ань? Всё уже сказано. Мы хотим разного. Ты — семью. Я... я не готов жертвовать своим образом жизни. Это честно.
— Жертвовать? — во мне что-то оборвалось. — А мои жертвы? Мои семь лет ожидания? Они не считаются?
— Я не просил тебя ждать! — его голос впервые зазвучал резко. — Ты сама всё это придумала! Свой сценарий! Я никогда не давал тебе обещаний о детях!
От его слов стало физически больно, как от удара. Воздух перестал поступать в лёгкие.
— Ты... ты целовал меня и говорил "как хорошо, что ты у меня есть". Ты обсуждал, в какую школу будем водить ребёнка! Ты смеялся над именами!
— Это были разговоры, Анна! Фантазии!
Дождь усиливался, промачивая меня насквозь. Но я не чувствовала холода. Внутри была абсолютная, звонкая пустота.
— Значит, это всё была ложь? — спросила я так тихо, что он едва расслышал.
— Это... это были моменты, — он сбился, избегая моего взгляда. — Но реальность другая. Я не хочу этого. И не буду. Прости.
Он открыл дверь машины, достал коробку, поставил её на мокрый асфальт у моих ног.
— Я ценю наши годы. Но цена за твоё счастье — это не я. Ты найдёшь того, кто захочет того же.
Он сел в машину. Через мгновение фары вспыхнули, и автомобиль медленно тронулся с места, растворившись в серой пелене дождя.
Я стояла, глядя в пустоту, куда он уехал. Потом медленно опустилась на корточки перед коробкой. Сверху лежала потрёпанная книга стихов. Наша книга. Та, которую мы читали вслух в парке, когда только начали встречаться.
Ложь. Всё было ложью. Или правдой только на тот миг?
Цена моему счастью оказалась равна семи годам жизни, вере в завтрашний день и способности доверять. Я купила иллюзию, заплатив за неё собой.
Я взяла книги, почувствовав их невероятную тяжесть, и потащила к подъезду. Дверь закрылась за мной, отсекая шум дождя. Внутри было тихо, тепло и пусто. Как и во мне самой.
Поднимаясь по ступенькам, я уже понимала, что боль не уйдёт с утром. Что я буду долго собирать себя по кусочкам, как разбитую вазу. Но в этой тишине, после рёва боли, появился новый звук. Тихий, едва уловимый. Звук собственного дыхания. Только своего.
Возможно, это и было началом. Началом новой цены. Которая, я теперь знала, будет состоять только из меня.