Под занавес новогодних праздников, в январе 2010-го, в одном из маленьких, засыпанных снегом городков Бурятии случилось страшное. Вечером, в сизых сумерках, пьяный водитель лет сорока, Никита, сбил на пустынной улице девочку лет семи. Он даже не остановился, оставив маленькое тело в рыхлом снегу.
Единственной свидетельницей стала её бабушка, Марина Гончикова, низкорослая, сухонькая бурятка с лицом, испещрённым морщинами-иероглифами. Она увидела всё из окна своей избушки. Выбежав, она подняла внучку, ещё тёплую, на руки. И нашла того, кто видел номер машины — соседа-дальнобойщика. Тот, крестясь, пообещал помочь в суде.
Через день, узнав, где живёт Никита, бабушка Марина пришла к его дому. Он вышел на порог, от него разило перегаром и безнаказанностью.
— Чего надо, старуха? — бросил он, даже не взглянув.
Она заговорила тихо, с трудом выдавливая русские слова, просила покаяться, признаться. В ответ он лишь загоготал. А когда она попыталась показать ему фотографию внучки, его терпение лопнуло. Он грубо схватил её за шею, чтобы оттолкнуть. На старом шнурке сорвалась и упала в снег её самая ценная вещь — толи, шаманское зеркало, выпуклый металлический диск, отполированный до блеска. Предмет силы, проводник в мир духов.
— Что за хлам? — проворчал Никита, поднимая диск. Он сжал его в руке, а затем, глядя ей в глаза, со всей силы швырнул на землю и наступил тяжёлым зимним ботинком. Раздался негромкий, но чёткий скрежет — не метала, а будто бы самого пространства.
Бабушка ахнула, словно удар пришёлся по ней. С трудом опустилась на колени в снег, дрожащими руками подняла искалеченный металл. Потом медленно подняла голову. И взгляд её, всегда потухший и скорбный, преобразился. Из-под нависших, седых бровей глянуло что-то древнее, бездонное и ледяное. Она прошептала что-то на родном языке, слова лились шипящим, гортанным потоком. А потом перешла на русский, и каждый звук казался высеченным из льда:
— Меня, старуху, ты обидеть мог. Её, девочку, задавить мог. Но духов задевать не следовало. Месяца не проживёшь.
Она ушла, ковыляя, прижимая к груди раздавленное зеркало. Через три дня её внучка умерла в реанимации. На следующий день не стало и бабушки Марины. Сосед-свидетель неожиданно отказался от показаний — Никита, родственник местного «авторитета», нашёл нужные аргументы и деньги.
Дело начало заминаться. А ночью в доме Никиты стало происходить необъяснимое.
Он лёг спать, выключив свет, но комнату принялись нарезать вспышки — лампа на потолке мерцала сама по себе, в такт назойливому гулу, что зародился где-то в висках. В квартире было душно от раскаленных батарей, но внезапно накатывали волны такого лютого, костного холода, что изо рта вырывался пар. В голове, поверх гула, зашептались голоса — неясные, бурятские, настойчивые. Он залпом выпил полбутылки водки, чтобы заглушить это. Не помогло.
Из кухни донёсся звон посуды. Он вышел и застыл: стулья медленно, скрипя, двигались по полу, выстраиваясь в круг. Вилка, словно на невидимой нити, висела в воздухе. В темноте окна, вместо своего отражения, он на миг увидел искажённое лицо старухи.
С рассудком было покончено. В панике он накинул куртку и выбежал к своей машине. Автомобиль не завёлся, аккумулятор был мёртв, будто высосан. Задыхаясь, Никита бросился бежать по спящему городу к дому своего влиятельного родственника.
Бежал он недолго. На пустынной улице, под одиноким фонарём, тело вдруг отказалось его слушать. Мышцы онемели, стали чужими. Он упал в сугроб плашмя лицом вверх, беспомощный, как мешок с костями. Мороз мгновенно стал жечь кожу. И тогда он их увидел.
Из-за угла гаражей, из-под заснеженных елей, вышли псы. Чёрные, как куски ночи, невероятно худые, с рёбрами, торчащими из натянутой шкуры. Их глаза горели тусклым, неправильным красным светом, как тлеющие угли. Они подходили беззвучно, не рыча, не подавая голоса. Их окружала не звериная ярость, а холодная, ритуальная целеустремлённость.
Первый пёс подошёл и ткнулся ледяным носом в его щёку. Потом, без предупреждения, впился зубами в предплечье. Боль была неописуемой, яркой и белой, но сознание, острое и ясное, не гасло. Он чувствовал всё: хруст кости, разрыв мышц, горячую струю крови, растекающуюся под одеждой. Другие псы присоединились методично и без спешки. Они не лаяли, не дрались за добычу. Они работали. Чёрные тени с алыми точками глаз копошились вокруг него, а тишину нарушал только ужасающий хруст плоти, чавканье и его собственное хриплое, беззвучное бульканье.
Он не терял сознания почти до самого конца. Пока холод и боль не слились в одно неразделимое, последнее ощущение.
Утром прохожие вызвали милицию. На тротуаре, на фоне девственно-белого снега, лежало то, что осталось. Почти чистый скелет, с редкими клочьями мышц и сухожилий. Снег вокруг был утоптан множеством мелких следов и окрашен в ржавый цвет. Уцелели лишь стопы, спрятанные в грубых армейских берцах, — будто духи, исполнители проклятия, оставили их в насмешку.
А днём у нас, студентов-медиков, была практика в патологоанатомическом отделении местной больницы. В стерильный, пропитанный формалином холод морга внесли то, что нашли. На мраморном столе лежало не тело, а конструкция из костей, неестественно белых на фоне синеватой плёнки оставшихся тканей. Преподаватель, бледный, сказал коротко: «Насильственная смерть. Источник повреждений… неустановленный».
Но мы все видели следы на костях — не ровные порезы, а глубокие, словно исчерченные чем-то острым и беспощадным борозды. И в полной тишине покойного отделения мне показалось, что от этих останков всё ещё исходит лёгкий, едва уловимый запах полыни и старого, холодного металла.