Наши предки в древности считали девятками — с помощью так называемых девятериц, своеобразной таблицы умножения, привязанной к девятилетним циклам человеческой жизни. С тех пор минуло уже восемь столетий, но мы восхищаемся «Девятым валом» Айвазовского или поминаем усопшего на девятый день.
Сказочный адрес «тридевятое царство, тридесятое государство» возник тоже в ту пору. И если попробовать определить местоположение таинственной страны, в которую отправлялись на подвиги былинные герои, то она должна находиться где-то за территорией 27 царств (тридевять — три раза по девять). В общем, невообразимо далеко.
Впрочем, и остальные сказочные локации тоже лежали у черта на куличках. Одна Тмутаракань чего стоит — это слово в нашем языке до сих пор служит синонимом самого глухого угла. Однако жители современной Тамани на «глухой угол» могут обидеться, ведь в древности Тмутаракань располагалась именно там.
Тмутаракань — из летописи на край света
Объективности ради стоит сказать, что название «Тмутаракань» не упоминается ни в одной из русских сказок. Оно живет в другом пласте фольклора — в поговорках, присказках и сатирической литературе. Но его культурный эффект во многом сродни сказочному, и потому я позволю себе начать рассказ именно с Тмутаракани — с того самого «края света», где реальность постепенно сливается с легендой.
Когда античный город Гермонасса в 968 году был завоеван киевским князем Святославом Игоревичем, отцом Владимира Крестителя, он уже носил тюркское название Тумен-Тархан и сменил за свою историю нескольких хозяев. В ту пору Русь еще не распалась на отдельные княжества, поэтому новая вотчина была фактическим русским эксклавом, так как находилась за тысячи верст от Киева. Чуждое русскому уху название переиначили, так и появилось Тмутараканское княжество между Черным и Азовским морями.
Под властью русских князей Тмутаракань существовала недолго — что-то около 130 лет. А потом переходила от византийцев к генуэзцам, адыгам, туркам. В «родную гавань» город вернулся только спустя семь веков и уже под названием Тамань. Это что касается истории. А теперь о том, как Тмутаракань стала синонимом медвежьего угла.
Лишившись русского владычества, город стал постепенно исчезать из летописей, и к XVI–XVII векам для книжников Московского государства он из географического пункта превратился в архаичное название где-то «на краю прежней Руси». Дальше решающую роль сыграла литература XVIII века. Именно тогда благодаря Фонвизину, Княжнину, а позже и Грибоедову топоним зажил самостоятельной жизнью как удобное обозначение «черт знает где» и комический образ места, куда ссылают, откуда пишут жалобные письма и где «гибнет» служилый человек.
В XIX веке эту линию подхватили Гоголь и Салтыков-Щедрин. У них Тмутаракань окончательно закрепилась как иронический символ провинциальной глуши, где время течет иначе, власть чудит, а жизнь застряла между прошлым и нелепостью. И вот тогда-то слово окончательно вошло в литературную и разговорную речь.
Лукоморье — половецкий след в Приазовье
С Лукоморьем ситуация принципиально иная. Его «крестным отцом» принято считать Пушкина, хотя он это слово не придумал, а взял то ли из сказок Арины Родионовны, то ли из «Слова о полку Игореве», бывшего для поэта источником творческого вдохновения. Именно в этом сказании о Лукоморье написано:
А того поганого Кобяка
Из полков железных половецких,
Словно вихрь, исторг из лукоморья.
Описанные в «Слове» события относились к XII веку, когда новгород-северский князь Игорь Святославович отправился в поход на половцев. А обитали они в ту пору на огромной территории: от низовьев Днестра до Азовского моря. Но князь воевал не со всеми половцами, а с ханами Гзаком и Кобяком, которые принадлежали к племенам лукоморских половцев и обитали в Приазовье.
Таким образом, можно предположить, что территория между нижним течением Днепра и Азовским морем и была историческим Лукоморьем, воспетым Пушкиным. Косвенным доказательством этого может служить посещение поэтом тех мест в 1829 году по пути на Кавказ. Несомненно читавший «Слово» Пушкин соединил свои знания о Лукоморье с его художественным воплощением у Державина в балладе «Царь-девица» и явил в поэме «Руслан и Людмила» как символ далекого и отчасти идеального мира.
Однако не все так просто. Если взять некоторые европейские географические карты, на которых изображались земли современной России, то можно с удивлением увидеть, что на них обозначено Лукоморье. Находится оно на правом берегу Оби в том месте, где река переходит в Обскую губу. Более того, существовало даже описание жителей этих земель.
В частности, автор «Записок о Московии» Сигизмунд фон Герберштейн писал:
Рассказывают, что с людьми из Лукоморья происходят удивительные, невероятные и весьма похожие на басню вещи: будто каждый год и точно 27 ноября, в день, посвященный у русских святому Георгию, они умирают, а на следующую весну оживают наподобие лягушек снова.
Но оставим неразумные сказки на совести средневекового дипломата и перейдем к следующему объекту, с которым ясности еще меньше.
Остров Буян — от Балтики до Черноморья
Кстати, о Лукоморье Пушкин пишет с маленькой буквы, что дает основание считать, что это даже не сказочный топоним, а просто место действия около водного объекта, где берег делает крутой изгиб (луку). А вот с островом Буян другая ситуация. Он в «Сказке о царе Салтане» предстает реальным объектом с Гвидоном, царевной-лебедью, золотыми орехами и свитой Черномора.
Вопрос о местонахождении Буяна или хотя бы его прототипа до сих пор не дает покоя как любителям творчества Пушкина, так и ученым. Сегодня существует три версии его расположения, одна интересней другой.
По первой прообразом Буяна стал немецкий остров Рюген, на котором в VI веке жило западнославянское племя руянов, активно торговавшее с соседями, в том числе и северо-западными славянами. Они-то, вероятно, и переделали малопонятный Руян в более близкий русскому слуху Буян. Со временем остров укоренился в фольклоре как очень далекое место и почти сказочная локация.
Но как остров попал в прицел пера Пушкина? Очень просто, отвечают сторонники этой версии. Сказания о руянах с острова Буян жили среди народов, населявших север России, которые были тесно связаны с Балтийским регионом. И именно на севере родилась Арина Родионовна, рассказывавшая в Михайловском сказки скучающему Пушкину.
Вторая версия переносит Буян гораздо южнее — в акваторию Черного моря. Под ним на современных картах фигурирует остров Березань, тот самый, на котором расстреляли лейтенанта Шмидта. Апологеты этой гипотезы считают, что Пушкин мог видеть Березань с борта яхты «Утеха», на которой направлялся в Николаев. По каким-то причинам он пришел в восторг от унылого вида Березани и перенес его на страницы рукописи как сказочный Буян.
Конечно, объяснение не выдерживает критики, но его сторонники опираются на слова известного советского археолога и филолога Михаила Болтенко, который в одном из научных докладов назвал Березань «островом Буяном наших сказок и былин».
Третья же версия совсем не сказочная, не историческая, а скорее утилитарная. Во времена Пушкина буянами в Санкт-Петербурге называли мелкие острова в дельте Невы, ныне не существующие. На них располагались пристани и складские помещения, и было таких буянов полно: Пеньковый, Льняной, Сельдяной, Масляный, Сальный, Соляной. Вполне возможно, что поэт позаимствовал название для своего сказочного острова именно с городской карты, тем более что слово «буян» так хорошо рифмовалось с «окияном» и с «Салтаном».
Китежград — легенда, ушедшая под воду
Последний сказочный топоним к Пушкину отношение не имеет. К классическим сказкам, впрочем, тоже. Однако Китеж существует в народной памяти и литературной традиции как место особого, почти мистического смысла — город, который ушёл под воду, но остался в воображении поколений.
Легенда об утонувшем граде Китеже довольно свежая по историческим меркам. Впервые ее опубликовал в 1843 году Степан Меледин — мещанин из города Семёнова Нижегородской губернии, страстный книгочей и владелец частной библиотеки. У него оказался один из списков (рукописных копий) «Книги глаголемой летописец» — старообрядческой летописи XVIII века, где легенда о Китеже изложена весьма полно.
Дело происходило во времена нашествия Батыя на Русь. Перед этим Великий князь Владимирский Юрий Всеволодович на берегу озера Светлояр заложил белокаменный город — Большой Китеж. Именно в него он отступил после проигранной монголам битвы. Но Батый пошел по следам князя и вышел к дивной красоты озеру и городу на его берегу. Небольшая дружина Юрия сражалась у городских стен храбро, но вся полегла. Батый подступил вплотную к Китежу.
Но вдруг, услышав молитвы горожан, затряслась земля и на глазах изумленных татар Китежград стал медленно погружаться в воду со всеми своими жителями. Пораженный увиденным, враг бросился бежать, но божий гнев настигал его: кто заблудился, кого сожрали дикие звери, а кто просто пропал без вести. Сам же город полностью скрылся под водой.
Собственно, тайны никакой тут нет, ибо озеро Светлояр в Нижегородской области и сегодня живее всех живых. По-прежнему с чистой, никогда не цветущей водой, идеально круглой формы, оно хранит в своих недрах (кстати, неглубоких — всего 33 метра) древнюю легенду, которая иногда дает о себе знать приглушенным, но мелодичным звоном колоколов.
Так утверждают верующие и верящие, которых на берегах Светлояра всегда много. Одни проводят вокруг водоема крестные ходы, другие занимаются духовными практиками, но все в один голос говорят, что легендарный град Китеж может открыться только тому, кто готов увидеть его сердцем, а не глазами.
А вот ученые верят как раз глазам. А еще приборам, которые фиксируют отсутствие чего-либо инородного на дне Светлояра. Ни церквей с маковками, ни стен, ни даже плошек-ложек. Ничего.
Если одни сказочные топонимы оживают на карте, другие существуют только в словах и сюжетах, которые передавались из поколения в поколение. О том, как выглядят настоящие истории русских народных сказок и чем они отличаются от привычных нам версий, читайте в следующей статье: 👇