Судьба иногда распоряжается людишками так причудливо, что и не разберёшь сразу, кто кого спас и кто кому стал настоящей семьёй. Вот и в жизни маленькой Дуси с самого начала всё было не так, как у других. Её мать, Груня, ещё с девичества носила в народе прозвище Непутёвой — и было за что. Отец, не стерпев её вольного нрава и дурной славы, в конце концов выставил дочь за порог, чтобы та своим поведением не позорила честное семейство. А крутилось вокруг весёлой и бесшабашной Груни мужчин видимо-невидимо: и молодые парни, и солидные вдовцы, и даже те, у кого жёны дома дожидались. Каждый из них находил в её объятиях минутную ласку да забвение, а что будет с самой девкой дальше, мало кого заботило.
Из родительского дома Груня ушла со слезами, да делать нечего — отправилась к дальней своей родственнице, старухе Поле. Та приходилась ей какой-то прабабкой, хоть и не по прямой линии. Жила баба Поля в одиночестве, совсем одряхлела от лет и хворей. Видела плохо, почти ничего не слышала, а когда пыталась поесть, еда так и норовила выпасть из беззубого рта на стол да на пол. Изредка навещала её дочь Феня — женщина грубая и замкнутая. Придёт, с грохотом передвинет убогую мебель, метлой пройдётся, паутину с углов собьёт, еду наскоро приготовит. И всё это — ворча и злясь на беспомощность матери. Своя-то семья у Фени требовала внимания, но бросить старуху одну она всё же не решалась.
— Спасибо, доченька, — бормотала баба Поля, глядя в сторону дочери мутными глазами. — Я ведь слепая совсем, не вижу. Метлой пройдусь — и кажется мне, что чисто, а это глаза мои старые обманывают.
— Лучше бы ты метлу в руки вовсе не брала! — огрызалась Феня. — Только сор по углам раскидываешь!
Боялась старуха этих визитов, но и ждала их — других-то гостей у неё не было. Ни разу не видела она от дочери ни капли ласки, но и в мыслях не корила её. Понимала, что не от лёгкой жизни очерствело Фенино сердце.
Когда на пороге её избушки появилась Груня, баба Поля, не раздумывая, пустила девку в дом. Пусть гулящая, пусть непутёвая, а тепла в ней было больше, чем у родной дочери. Могла и обнять старуху, и слово доброе сказать, и без раздражения убрать за ней.
— Куда ж ты, бедовая, на ночь глядя собралась? — с тревогой спрашивала бабуля, замечая, что Груня наряжается и поглядывает на дверь.
— Ты, бабуль, лучше об этом не думай, — уклончиво отвечала девушка, поправляя платок. — Покушай да спать ложись, не тревожься.
Баба Поля с аппетитом хлебала похлёбку, которую сварила для неё правнучка — так она мысленно называла Груню. Ела неаккуратно, крошила, но девушка никогда не бросалась с бранью. Подотрёт молча стол, выметет пол.
— Вкусно тебе, бабуль? — ласково спрашивала она. — Кушай на здоровье, не бойся. Я тут всё приберу, мне не в тягость.
— Добрая ты, девочка, — со вздохом говорила старая Поля. — Вот только о себе совсем не думаешь. Знаю ведь я, к кому ходишь и с кем раньше ходила. Всех знаю.
Говорила она это без осуждения, лишь качая головой и сокрушаясь о горькой доле своей непутёвой родственницы.
Узнав о своей беременности, Груня завыла от отчаяния, рвала на себе волосы. Казалось ей, что это кара небесная обрушилась на её голову. Думала об избавлении, но страх перед слухами о возможной смерти останавливал. А баба Поля, как узнала, так вся просияла. Её выцветшие, почти бесцветные глаза заблестели, будто вспомнили молодость.
— Вот порадовала меня, Грунюшка! Как я плакала, думала, что без дитяти на старости лет останешься. Вот и услышал меня, Господь! — причитала старуха, ломая свои трясущиеся руки.
— Да что ты, бабуль, о чём ты? — рыдала Груня. — Сама справиться не смогу! Мужа нет, дома своего нет. Одна ты у меня, да и та сама за собой уследить не в силах. Куда мне с ребёнком?
— За собой не могу, а за дитяткой присмотрю, — настойчиво, но мягко твердила Поля, гладя Груню по взъерошенным волосам. — Не печалься так.
— А Феня-то твоя что скажет? — всхлипнув, спросила девушка, понемногу успокаиваясь.
— А Феньку мы и спрашивать не станем, — махнула рукой бабуля. — Что от неё, кроме ругани, услышишь?
Феня, узнав, что мать приютила Груню, смотрела на ту исподлобья, с презрением. Хоть ей и стало легче — в доме теперь было чисто, и за старухой присматривали, — но беспокоило её другое. Дом этот когда-то строил ещё дед Поли, и боялась Феня, что после смерти матери в нём навсегда останется жить эта беспутная девка, которую и родные-то родители к себе не пускают. А когда заметила, что у Груни округлился живот, и вовсе не сдержала злобы.
— Мало того что приживалкой в доме моей матери стала, так ещё и приплод свой сюда же тащить удумала! — с презрительной усмешкой бросила она.
— Твоих-то детей да внуков калачом к бабке не заманишь, — дерзко парировала Груня, поднимая голову. — Пусть хоть моё дитя старуху порадует.
— Она сама еле ноги волочит! — фыркнула Феня. — Неужто думаешь, за твоим ребёнком она уследит?
— За своим чадом я сама следить буду, — с вызовом заявила Груня. — А тепла и доброты у твоей матери столько, что мой малыш будет самым обласканным на свете.
— Ты-то следить будешь! — рассмеялась Феня, но смех её был злым и сухим. — Ты и своим-то прелестям не хозяйка, это вся деревня знает. Какая из тебя мать выйдет, можно только догадываться. Посмеяться бы, да жалко малютку.
— Себя пожалей лучше, — покраснев от стыда и злости, огрызнулась Груня.
— Мать легкомысленная, бабка слепая да выжившая из ума, — продолжала Феня, качая головой. — Весёлые родичи у ребёнка будут.
В душе же она вовсе не смеялась. Тревожила её одна мысль: появится в доме ещё один лишний рот, да и как бы после смерти старухи этот дом не отошёл к незаконным приживалкам вместо прямых наследников.
Груня, хоть и храбрилась, понимала, что Феня во многом права. Какая из неё мать? Отец ребёнка канул в неизвестность, будто и не было его. И даже когда родилась крохотная дочка, лишь на мгновение мелькнуло в Грунином сердце что-то похожее на нежность, а потом снова потянуло на волю, к гулянкам, к мужским взглядам. Может, найдётся кто, кто полюбит её, непутёвую, и назовёт женой. А баба Поля в младенце души не чаяла. Спросила она Груню, как назовут девочку, а та лишь плечами пожала.
— Как хочешь, бабуль, так и зови, — равнодушно бросила она, думая лишь о том, как бы тело поскорее перестало ныть после родов.
— Дусечкой, может, назовём? — улыбнулась баба Поля, глядя на спелёнатый комочек.
— Ну, пусть будет Дусечкой, — махнула рукой Груня.
И случилось удивительное: с появлением маленькой Дуси баба Поля будто помолодела и окрепла. Казалось, Бог дал ей последние силы именно для того, чтобы вырастить эту малютку при такой матери. И шаг её стал увереннее, и слух — острее, и глаза, казалось, стали различать очертания яснее. Стоило ребёнку заплакать, как старушка уже была рядом, качая его на своих костлявых, но тёплых руках. Она улыбалась беззубым ртом, что-то нежно бормотала, напевала странные, мелодичные песни из одних только звуков. Девочка тянулась к ней ручонками, любила эту старую, пахнущую травами и покоем грудь больше всего на свете.
Напрасно надеялась баба Поля, что рождение ребёнка остепенит Груню. Такая же непутёвая и осталась.
— Куда же это ты, Грунюшка, опять собираешься? — с тоской восклицала Поля, видя, как молодая женщина наряжается перед уходом в ночь.
— Надо мне, бабуль, дела есть, — напевая под нос, отвечала Груня, приглаживая перед пятнышком в зеркале волосы.
— Да детка же малая, совсем грудная! — качала головой старуха, всё ещё надеясь образумить её. — Негоже её одну бросать!
— А я, бабуль, потому и ухожу, — с вызовом отвечала Груня, поправляя платье на плечах. — Папку Дусечке найти хочу, хорошего.
— Так ты скорее новую беду наживёшь, а не папку найдёшь, — проворчала бабуля и безнадёжно махнула рукой.
Поняла она, что уже ничто не переменит правнучку. Любила она её, грешную. Ведь хоть и была та ветреная да безрассудная, но не злая, с искоркой тепла внутри. Защищала от грубости Фенькиной, дом содержала в чистоте, щи варила. А что гулящая — так уж такой её Бог создал, чего тут попишешь.
Дуся росла смышлёной и жизнерадостной девочкой. Родным домом для неё навсегда осталась покосившаяся изба бабы Поли. Руки старушки казались ей самыми добрыми, её песни — самыми красивыми на свете. Воздух в их дворе пахёл самым сладким сеном, а солнышко грело нежно и ласково. Детство своё Дуся вспоминала как самое счастливое время. Всю теплоту и любовь она получила от старенькой бабушки. А то, что мать была холодна и далека, так это даже не было для неё бедой. Груня и так редко бывала дома. Не ругала дочку, но и внимания особого не уделяла. Могла иногда, в порыве, прижать к себе, по голове погладить, калачом сладким угостить — а большего Дусе и не требовалось. Изредка наведывалась к ним тётка Феня — сварливая и вечно недовольная. Побаивалась её Дуся. Феня могла зыркнуть на ребёнка недобрым взглядом, на бабу Полю прикрикнуть, но открытой злобы от неё не исходило. Даже казалось девочке порой, что её молодую мать эта сердитая тётка побаивается. Жизнь казалась Дусе прекрасной и полной гармонии. Не могла она понять только одного: почему маленький братик Троша, самый милый человечек на земле, не приносил столько радости ни её маме Груне, ни даже любящей бабуле Поле.
Троша появился на свет, когда Дусе исполнилось четыре года. Груня слишком поздно спохватилась, а когда поняла, что беременна, было уже поздно что-либо предпринимать. На этот раз баба Поля не поддержала родственницу, даже поругивала её тихонько. Говорила, что для одного ребёнка Груня матерью не стала, куда уж со вторым справляться. Четырёхлетняя Дуся теперь почти всё время проводила рядом с братиком. Баба Поля с умилением и грустью наблюдала за своей воспитанницей. До чего же хорошая, заботливая девчонка выросла у этой беспутной Груни. Когда родилась Дуся, у старушки будто прибавилось сил, но годы всё же брали своё. Как только девочка пошла своими ножками, ноги Поли окончательно отказали. Теперь уже не бабушка нянчила внучку, а сама Дуся ухаживала за беспомощной старухой. Поразительно, но девочка училась справляться с простой едой, варила кашу. Сама кормила бабулю с ложечки, когда той становилось совсем тяжело.
— Бедная ты моя, несчастная, — вздохнула однажды Поля, видя, как малютка старательно выметает пол огромной, не по росту, метлой. — И за братиком успеваешь, и за мной, старухой. Всю себя на нас положила.
— Ты что, бабуль? — удивилась Дуся, опираясь на метлу. — Я самая счастливая на свете! У меня ты такая хорошая, и Трошенька мой милый, и дом наш я люблю, и солнышко, и травку.
— Подойди ко мне, лапонька моя, — тихо позвала баба Поля.
Она лежала, потому что встать уже не могла. Стоило сделать пару шагов, как силы покидали её совсем. Дуся отбросила метлу и подбежала к кровати. Старушка нежно погладила её по щеке шершавой ладонью, прошептала что-то ласковое, и глаза её медленно закрылись. Навсегда.
Наступил 1940 год. После смерти бабы Поли Груня с двумя детьми продолжала жить в её доме. Феня изредка наведывалась, злобно ворчала, грозилась выгнать беспутную родственницу с ребятишками на улицу, но потом, покряхтев, успокаивалась и уходила. Почему она не сделала этого сразу — одному Богу известно. Может, совесть зашевелилась, а может, жалость взяла. Куда действительно было податься Груне с двумя малышами? Да и дом на окраине всё равно бы стоял пустой. А так хоть присмотр есть, да и паутина по углам не копится. Порой казалось, что Груня наконец остепенилась. Работала она дояркой в колхозе, но шепотки в деревне не утихали: всё, мол, бегает по чужим мужикам. А главной хозяйкой в доме была семилетняя Дусечка. До чего смышлёная и работящая девочка выросла, просто диво. Люди, злословя, говорили, что Груня и сама не знает, от кого дети. За трёхлетним Трошей Дуся ухаживала, как будто это её собственное дитя. Если бы не братик, не знала бы она, как пережить утрату бабы Поли. Мальчонка души не чаял в сестре, бегал за ней хвостиком, едва научившись твёрдо ходить. Смотреть на них было отрадно и светло. Даже Груня порой останавливалась и любовалась, хоть особой материнской нежности в её сердце и не было. К Трошке она относилась чуть теплее, а Дусю воспринимала скорее как неутомимую помощницу по хозяйству.
Пошла Дуся в школу. Когда сестра уходила, Троша вставал у самого забора и не отходил оттуда, пока она не возвращалась. Первое время пытался даже бежать следом, как щенок. Но сестра строго погрозила пальцем, велела дома ждать. И послушался. С тех пор, проводив Дусю, он занимал свой пост у калитки и ждал.
— А ну, иди в дом, чего на холоде стоишь! — как-то крикнула соседка, увидев, что мальчишка мокнет под осенним дождём.
— Не пойду, — упрямо ответил Троша, не поворачивая головы.
Никакая сила не могла согнать его с этого места. Решил дождаться — значит, дождётся. Вздохнула соседка, сходила в дом, принесла старый дождевик и накинула его на упрямца.
— Держи, чтобы голова не мокла.
Троша что-то буркнул в ответ. Стало действительно теплее и уютнее. И стоял он так до тех пор, пока вдалеке, за поворотом, не появлялась знакомая фигурка. Тогда мальчишка начинал подпрыгивать на месте от нетерпения. А когда Дуся подходила совсем близко, улыбалась и кивала ему, он выскакивал из-за забора и мчался навстречу, обнимал сестру за ноги, за талию, прижимался всем телом и смеялся беззвучно, от счастья.
Тот страшный день, когда в её жизни всё перевернулось, Дуся запомнила навсегда, в мельчайших деталях. Груня закрутила роман с заезжим мужчиной, которого в деревне звали Порей. Откуда он был и чем занимался, Дуся не знала. С виду казался он обходительным, даже с детьми был ласков, особенно любил возиться с маленьким Трошей. Но Дуся, уже в свои семь лет понимавшая многое, держалась от маминого нового ухажёра в стороне и смотрела на него с недоверием и опаской. Феня, прослышав, что Груня пустила постороннего мужика в их материнский дом, пришла в ярость. Она принесла какие-то бумаги из сельсовета, размахивала ими и требовала, чтобы Груня убиралась вон.
— Пусть тебя твой рыжий увозит, коли уж нашёл дуру! Хоть не пойму я, на кой ляд ты ему сдалась! — кричала Феня, тряся листами перед лицом смущённой Груни.
— И увезёт, и сдалась! — вызывающе ухмылялась та, стараясь казаться уверенной, хотя в душе этой уверенности не было ни капли.
Груня чувствовала, что нравится Порею. Возможно, он и правда мог бы куда-то её увезти. Но с двумя детьми… Разве станет городской, как она думала о нём, мужик таскать за собой деревенскую бабу с прицепом?
— Чтобы завтра здесь и духу твоего не было! — не унималась Феня. — Ни твоего, ни твоих нагулянных!
На следующий день Феня снова пришла в опустевший, как ей показалось, дом. Тишина стояла гробовая. Словно Груня и впрямь послушалась и уехала вместе со своим возлюбленным — на утреннюю дойку она не явилась. Феня присела на табурет, размышляя, что теперь делать с избой. По правде, внуку бы её передать, Ваньке, вот-вот он семью заведёт. Раздумывая об этом, она вдруг услышала тихий, едва уловимый шорох. Мороз пробежал по коже — неужели в доме кто-то есть? Не иначе как дух покойной матери бродит. Но через мгновение она разглядела в полумраке не призрак, а живую, съёжившуюся от страха Дусю. Девочка стояла, беспомощно всхлипывая, лицо её было заплакано и опухло.
— Ты чего здесь? — грубо вырвалось у Фени, хотя вид осиротевшего ребёнка кольнул её в самое сердце.
— Мама… мама уехала, — еле выговорила Дуся, и слёзы снова хлынули из её глаз. — Трошку… с собой увезла.
Она рыдала так горько и безнадёжно, что даже чёрствое сердце Фени дрогнуло. Женщина пыталась выведать у девочки подробности, но та и сама мало что понимала. Груня ворвалась домой стремительно, наскребла какие-то вещи в узел, схватила на руки перепуганного Трошу и, даже не взглянув на старшую дочь, умчалась прочь, глаза её при этом странно блестели. А за калиткой, как заметила Дуся, её уже ждал тот самый дядя Порей, и он тоже казался очень торопливым.
— Неужели ни слова тебе не сказала, дурная эта твоя мамаша? — с недоверием и уже скорее с жалостью спросила Феня.
Она не могла поверить, что можно вот так, без объяснений, бросить собственное дитя. Дуся, всхлипывая, кивнула.
— Сказала, — прошептала она, сжимая кулачки. — Сказала быть умницей и… и улыбаться, чтобы Трошка не плакал в дороге.
— Ох, дела-то какие, — только и смогла вымолвить Феня.
Она неожиданно для себя подошла к девочке и тяжёлой, работящей рукой погладила её по голове. Дуся не отпрянула, замерла под этим непривычным, но таким нужным сейчас прикосновением. Феня машинально продолжала гладить её волосы, а в голове лихорадочно соображала, что же теперь делать с этой брошенной девчонкой.
Она отвела Дусю к родителям Груни, но те наотрез отказались её принять. Они захлопнули дверь перед самым носом, заявив, что и слышать не хотят ни о дочери-постыднице, ни о её приплоде.
— Она с десяток ещё нагуляет, а нам всех по дворам собирать? — кричал из-за двери сердитый старик. — Ты с матерью своей её приютила, ты и разбирайся!
Так Дуся оказалась в детском доме. Казалось, самое страшное — разлуку с братиком — она уже пережила, и хуже быть ничего не может. Но впереди её ждали долгие дни тоски, которые растянулись в бесконечные месяцы. В тот день, когда её увозили из родной деревни, она в последний раз окинула взглядом маленький двор, изумрудную траву у забора. Долго смотрела на дорогу, по которой каждый день ходила в школу, на раскидистый куст смородины у калитки соседки Любавы. Детским, но уже обострённым горем сердцем она понимала — больше она этого не увидит никогда. В груди стоял тяжёлый, холодный камень, мешавший дышать. Казалось, вынь его — и она взлетит, как птица. Но камень давил, не давая не то что взлететь, а просто поднять голову.
В детском доме жизнь показалась Дусе чужой и безрадостной. Она с недоумением наблюдала за другими детьми, которые играли, ссорились, с аппетитом ели свою пайку. Воздух здесь был другим — спёртым, пропахшим казённой капустой и мылом, без свежести полей и лёгкого аромата хвои, к которому она привыкла. Даже небо над крышей большого здания казалось низким и унылым. Дуся всегда была здоровой и крепкой, а тут её постоянно мутило, подкатывал тошнотворный ком к горлу, будто она съела чего-то несъедобного, только вот это чувство не проходило.
— Давай играть, — как-то раз предложила черноглазая, бойкая девочка Соня, сунув Дусе обтрепанную куклу.
И хоть Дуся от природы была доброй и общительной, с этой напористой, командной Соней ей дружить не хотелось. Та казалась чужой, пришлой, говорила слишком громко и требовательно. Дуся через силу поиграла с ней немного, а потом стала избегать.
Спасали её книги, которых в библиотеке детдома оказалось немало, да ещё школьные уроки, которые она схватывала на лету. Весть о начале войны, о нападении немцев, девочка восприняла без особых эмоций. Её собственный маленький мир рухнул гораздо раньше. Отца, за которого нужно было бы переживать, у неё не было. Брат был слишком мал для фронта, да и где он теперь — одному Богу известно. Дни тянулись серой, однообразной чередой. Но вскоре появилось новое занятие: в детдом начали привозить всё больше и больше ребятишек, эвакуированных, сирот. Старших девочек, и Дусю в их числе, стали привлекать к уходу за малышами, потому что воспитателей на всех катастрофически не хватало. Раньше дети жили группами по возрастам, теперь всё смешалось.
И странно — Дусе стало немного легче. Она оказалась умелой и терпеливой нянькой, ловко справлялась с самыми капризными малышнями. К ней стали обращаться за помощью, на неё стали полагаться. Днём просто не оставалось времени на тоску, а ночью она засыпала, едва коснувшись подушки, сражённая усталостью.
Наступил 1942 год.
— Дусь, все уснули, иди сама приляг, — тихо сказала четырнадцатилетняя Варя, самая старшая из оставшихся в доме воспитанниц. Остальных её ровесников перевели в интернат ближе к городу, чтобы привлекать к работе на заводах. Варю же руководство не отпускало — она была незаменимой помощницей, справлялась с малышами куда лучше иных взрослых. Она умела и приструнить, и приласкать, и утешить ночные слёзы. Дуся и Варя, несмотря на разницу в четыре года, быстро нашли общий язык и стали опорой друг для друга. На их хрупкие плечи легла недетская ноша — заменять матерей, бабушек и старших сестёр десяткам чужих детей.
— Не пойду, — прошептала Дуся, хотя веки сами слипались от усталости. — Машка во сне опять хныкает, проснётся сейчас, испугается темноты, расплачется — всех разбудит.
— Иди, я у её кроватки посижу, — настаивала Варя. — Завтра рано вставать, говорят, новую партию малышей везут. Будет не до сна.
Дуся молча кивнула. Если за Машкой есть кому присмотреть, можно и отдохнуть хоть немного. Она понимала, что Варе приходится ещё тяжелее, но сил сопротивляться уже не оставалось. «Завтра я её раньше отпущу спать», — обещала себе девочка, по-взрослому оценивая ситуацию.
Утром гулкий хор детского плача разбудил её. Варя уже металась между кроватями. Просыпались и другие ребята. Дусю отправили помогать в столовую — нужно было кормить тех, кто ещё не умел держать ложку. Через какое-то время общий рёв новоприбывших стал потише, но один голос, настойчивый и отчаянный, не умолкал. Казалось, плакал не младенец, а ребёнок постарше. Дуся невольно прислушивалась, гадая, кто это мог быть. На самом деле плакали многие, но именно этот одинокий, надрывный крик будто впивался ей в самое сердце и давил на виски.
Увидев в коридоре няню Зою, Дуся бросилась к ней.
— Зоенька, миленькая, побудь вместо меня хоть минутку! — взмолилась она с таким отчаянным видом, что молодая женщина сразу согласилась, решив, что у девочки живот прихватило.
— У меня десять минут, не больше, — предупредила Зоя. — Своих покормлю и бежать надо. А то там один мальчишка ревёт белугой, всех мне перепугал.
— Мне хватит! — пообещала Дуся и стремглав бросилась в конец длинного коридора, откуда доносился этот нестерпимый плач.
Он звучал всё ближе и ближе, и с каждым шагом голова у Дуси раскалывалась всё сильнее. «Да когда же он перестанет?» — в отчаянии думала она, уже подбегая к двери комнаты временного размещения. Она влетела внутрь и замерла. Мальчик, истошно рыдавший в углу на матрасе, резко замолк в тот же миг, как его взгляд встретился с её взглядом. Рёв оборвался, словно ножом перерезали. Глаза ребёнка стали огромными, полными невероятного изумления и надежды. Он коротко всхлипнул, губы его беззвучно зашептали, а потом дыхание его участилось, стало прерывистым.
— Трошенька? — сорвалось с губ Дуси шёпотом, полным неверия. — Трошенька, не может быть…
Она подскочила к мальчику и схватила его в охапку, крепко-крепко прижав к себе. Как же он вырос! Она то отпускала его, чтобы вглядеться в залитое слезами лицо, то снова прижимала, не веря своей удаче. В уме лихорадочно складывала: да, ему должно быть уже пять лет.
В комнате на мгновение воцарилась тишина. И другие дети, и нянечка, и заглянувшая медсестра — все застыли, наблюдая за этой сценой. Как этот неумолчный крикун в одно мгновение превратился в тихого, цепляющегося за девочку котёнка.
— Ну, отцепитесь уже друг от друга! — прозвучал строгий, но беззлобный голос воспитательницы Валентины Сергеевны.
Сердце у доброй, но уставшей женщины тоже ёкнуло, но порядок есть порядок.
— Другие дети тоже есть, им внимание нужно.
— Это мой брат, Валентина Сергеевна, — не отпуская Трошу, прошептала Дуся. — Мой братик. Понимаете?
— Понимаю, — кивнула воспитательница, и в её голосе послышалась мягкость. — Всё равно по делам иди, Евдокия, тебя уже ищут.
— Хорошо, — сияя счастливой улыбкой, ответила Дуся.
Она ещё раз поцеловала брата в макушку, что-то быстро шепнула ему на ухо и побежала к двери.
— Теперь не расстанетесь, — усмехнулась Валентина Сергеевна ей вслед. — Всё время вместе будете. Надоест ещё тебе этот крикун.
— Я не крикун, — вдруг чётко и громко заявил Троша, впервые за много часов вытирая кулачками глаза и улыбаясь сестре, которая уже махала ему с порога.
Позже Дуся узнала горькую подробность. Их мать, Груня, погибла под обломками театра во время одной из первых бомбёжек. Она оставила Трошу у знакомой, а сама отправилась на свидание. Порея к тому времени уже не было в городе — он ушёл на фронт. О его дальнейшей судьбе Дуся так никогда и не узнала и не стремилась узнать. Кем он был для неё? Чужим человеком. Троша, конечно, горевал о матери, но эта потеря, как ни странно, не смогла затмить огромную, всепоглощающую радость от встречи с сестрой. Ему было около четырёх лет, когда их разлучили. Многое из прежней жизни стёрлось из памяти, но вот глаза сестры, тепло её рук, то самое чувство ожидания у забора — это жило в нём, смутное, но неистребимое.
После Победы в 1945 году брат и сестра остались в детском доме. Даже когда Дусю по возрасту должны были перевести в интернат для старших, для неё сделали исключение, оставили с Трошей. Она, как когда-то Варя, стала главной помощницей воспитателей. Евдокия хорошо училась, а затем поступила в педагогический институт на факультет иностранных языков. Им вновь пришлось ненадолго расстаться, но теперь Троша был уже достаточно взрослым, чтобы понимать — это ненадолго, и никакая сила в мире не разлучит их больше насовсем. Окончив институт, Дуся стала школьной учительницей. Учёба давалась Троше труднее, зато у него были золотые руки и явная склонность к технике. Он пошёл работать на завод. Но по настоянию сестры всё же окончил техникум и потом не раз благодарил её за этот полученный «корочки», которые открыли ему путь к карьере.
Всю свою последующую жизнь Дуся и Троша были неразлучны не в буквальном, а в душевном смысле. У обоих сложились крепкие семьи. Дети их росли как родные. Дуся любила племянников как собственных сыновей, а её дочка обожала дядю Трошу едва ли не больше, чем отца.