Лето 1941 года выдалось тревожным и душным. В селе, где жизнь тянулась привычной, предвоенной поступью, ещё не знали, что совсем скоро всё перевернётся. В один из таких дней в дом Ивана и Александры Волковых постучалась нежданная гостья, и её появление потрясло тихий семейный уклад до самого основания.
Иван смотрел на незнакомую девушку и не мог поверить своим ушам. Только что произнесённые слова висели в воздухе, лишённые всякого смысла. Его сознание отказывалось их складывать в понятную картину.
— Что ты сказала? — переспросил он, и в его голосе прозвучало не столько недоумение, сколько уверенность в какой-то глупой ошибке. — Повтори, пожалуйста.
— Я… я дочь вашей жены, — снова пролепетала девушка, сжимая в руках узелок. — Меня Евдокией зовут.
Иван решительно покачал головой.
— Этого не может быть. Ты, скорее всего, перепутала дом. У моей жены не может быть такой взрослой дочери. Да и знаю я её, можно сказать, всю жизнь — вместе в селе росли. Как твоя фамилия-то?
— Волкова.
— Ну вот, видишь? — он даже сделал шаг назад, разводя руками. — Прости, но Волковы живут именно в этом доме. Я — Иван Волков.
— Но мне сказали, что здесь живут Волковы, — настаивала девушка, и в её глазах читалась растерянная надежда. — Александра Волкова — ваша жена. Разве не так?
— Верно, — кивнул Иван, и в этот момент он вдруг резко побледнел, будто от невидимого удара. Рука сама потянулась к косяку, чтобы опереться. — Но как же так может быть?
— Вы простите меня, — тихо заговорила Евдокия, и её голос дрогнул. — Наверное, я не должна была приезжать. Но у меня больше никого не осталось. Бабушка Вера, которая меня вырастила, недавно умерла. Мама… мама никогда к нам не приезжала, и о том, что она у меня есть, баба Вера рассказала лишь перед самой смертью. Вот я и подумала… может быть, теперь, когда я выросла, мама захочет меня увидеть.
Иван провёл ладонью по лицу, медленно, будто стирая усталость или пытаясь отогнать наваждение. В этот момент из-за его спины раздался знакомый голос.
— Ванюша, ты тут? У нас, кажется, гости.
На пороге стояла Александра, его жена. Она лишь мельком взглянула на мужа, а потом пристально, с каким-то странным, выжидающим вниманием уставилась на девушку.
— Это я, — сказала Александра, словно оправдываясь. — Провожала маму, вот и вернулась. А это… кто у нас?
Её взгляд скользил по лицу Евдокии, цепляясь за черты, будто пытаясь уловить что-то знакомое, давно забытое.
— Вы не узнаёте меня? — почти шёпотом спросила девушка, и в её тоне смешались и обида, и робкая надежда. — Я — Евдокия. Мне семнадцать лет.
Она стояла, не зная, куда деть руки, и смотрела на эту ещё молодую, крепкую женщину, которая должна была быть её матерью. В голове не укладывалось: почему же она ни разу не навестила, не приехала? Евдокия всегда представляла её слабой, больной, не способной о себе заботиться, — только так можно было объяснить долгое отсутствие.
— Да, Саша, — раздался резкий, сдавленный голос Ивана. Он смотрел на жену, и в его взгляде клубилась буря. — Ты что, не узнаёшь её? Это же твоя дочь.
Александра замерла. Краска медленно сошла с её лица, сменяясь мертвенной бледностью. Она вскрикнула — коротко, глухо — и прижала ладонь ко рту, а через мгновение её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Значит, это правда. Иван смотрел на неё, и в душе боролись ярость, жалость и полная растерянность. Руки сами сжимались в кулаки, мысли путались, не находя выхода.
Александра не стала ничего отрицать. С рыданием она бросилась к девушке и рухнула перед ней на колени, хватая её за подол платья.
— Прости! Прости меня, ради Бога! — запричитала она, мечась между дочерью и мужем.
В её голосе звучало такое отчаянное отчаяние, что Иван вдруг испугался не за себя, а за неё.
— Встань! — жёстко приказал он. — Встань сейчас же! Люди смотрят. Варюша неровён час прибежит, увидит тебя в таком виде… В дом пойдём. Там и говорить будем.
Они вошли в низкую, пропахшую хлебом и покоем избу, захлопнув дверь от любопытных глаз и ушей. Иван обвёл взглядом женщин и тяжело опустился на лавку.
— Теперь рассказывайте, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень. — Ты первая. Говори.
Александра, всхлипывая, утирая слёзы краем платка, начала свою исповедь. Она говорила с трудом, спотыкаясь на каждом воспоминании.
— Помнишь, Ваня, как после нашей первой ночи ты всё допытывался, кто меня до тебя… испортил? Говорил, что не видел меня ни с одним парнем, всё пытался узнать, кто в городе был. А я тогда ответила, что это было до тебя и говорить не хочу…
— Не отвлекайся, — резко оборвал её Иван, но в его тоне уже не было прежней злости, лишь усталое напряжение.
— Да, да… Так вот. Я ведь тогда в город уезжала, в школу фабрично-заводского ученичества. Жила у троюродной тётки по отцу, у Веры. Родня с ней не водилась — её муж против новой власти восстал и голову сложил ещё при революции. А я, глупая, нашла её и напросилась пожить. Добрая она была, тётя Вера, вот только всё твердила, что при царе жизнь лучше… Но речь не о том.
Она замолчала, переводя дух.
— У неё в доме комнату снимал молодой человек, Сергей. Работал в сапожной мастерской. Вот с ним у меня всё и… закрутилось. Стали мы близки. Тётя Вера ничего не знала, пока он внезапно не пропал. А через три дня выяснилось, что он подпольщиком был, против власти боролся. Тогда ведь, в начале двадцатых, ещё не все новую жизнь приняли. В доме обыск был, но тётя сумела доказать, что ни о чём не ведала.
— Так значит, она… его? — с трудом выдавил Иван, кивая в сторону Евдокии, и в его голосе звучало не столько непонимание, сколько горькое осознание.
— Это его дочь. Сергея. Вот почему я целый год в селе не появлялась. Вот почему обучение не закончила, а в артель к Прокофию пошла работать. Меня из ФЗУ отчислили, как только живот стал виден. Опалой я стала, позором для учебного заведения. А в село вернуться боялась — позора ещё большего. Родителям писала, что с учебой загружена, что подрабатываю, потому и приехать не могу. А сама в это время на иждивении тёти Веры жила. Когда Дунюшка в городе родилась… мне передали, что отец мой умер. Я на похороны и поспешила.
— Помню, — глухо отозвался Иван. — Ты тогда бледная, слабая была, но собранная. Я ещё подумал, что на городских харчах отъелась… А ты, выходит, от родов ещё не отошла. Так?
— Так, — прошептала Александра. — Мама тогда велела назад, в город, возвращаться — по срокам я учёбу как раз заканчивать должна была. Говорила, что помощь ей нужна: дети малые — Грише девять лет, Феденьке и вовсе два годика. Мол, будь отец жив, он бы и в город меня отпустил с чистой душой. Признаться, что дочку нагуляла, я не смела. Мать бы мне шкуру спустила… Выход тётя Вера нашла. Рассудила: в селе, говорит, тебя затравит вся округа, да и какой порядочный парень за тебя теперь пойдёт? Ей тогда всего пятьдесят было, силы ещё были. Вот и решили мы, что Дунюшка у неё останется. Как она там её на себя записала — не спрашивала. Только по бумагам девочка её дочкой стала. А я… грудь перетянула и в село поехала. Никому ни слова — страшно было. Мать, работая в артели да с малыми детьми, ничего не замечала. А я… я плакала по дочери, мучилась, но по уговору с тётей Верой навещать её не смела. Она говорила: своими приездами ты себе душу только рвать будешь. Один раз всё же решилась… когда Дунюшке год исполнился. Куклу купила, к дому пришла… а дома того нет. Пепелище на его месте. Соседи сказали, сгорел дом за три месяца до того. А куда хозяйка с ребёнком подались — никто не знал. Вот я и вернулась… А через год ты за меня замуж позвал. Я и пошла. И только когда в двадцать восьмом наша Варюша родилась, сердце моё понемногу оттаивать стало. Потом в Саратов уехали, комнату нам дали… там уже полегче стало.
Евдокия, которая всё это время слушала, широко раскрыв глаза, впитывая каждое слово о своей тайной предыстории, наконец тихо вступила:
— Это уже потом баба Вера мне рассказывала…
— Теперь ты, — велел Иван, обращаясь к ней.
— Баба Вера мне всегда говорила, что я сирота, что мамы у меня нет. Называла меня внучкой. А недавно она заболела, слегла… За три дня до смерти она мне и открылась. Сказала, что я дочь её троюродной племянницы, Александры. И где ты живёшь, сказала. Очень она переживала, что я одна останусь. Расспросить подробнее я не успела — с каждым днём она говорила всё бессвязнее. Три дня у её постели не отходила… а потом её не стало. Схоронила я её два месяца назад. И… вот решилась приехать. Не знала, живы вы или нет… Но очень хотелось хоть одну родную душу найти.
Александра снова зарыдала и, поднявшись, снова бухнулась на колени перед дочерью.
— Прости меня! Прости, родная!
— Не нужно так… встаньте. Встань, мама, — поправилась девушка, сама едва сдерживая слёзы. Она наклонилась, взяла Александру за руки. — Я не держу на тебя зла. И никогда не держала. Мне хорошо было с бабой Верой. А сейчас… сейчас, когда я правду знаю, не мне тебя судить. Кто знает, как бы я на твоём месте поступила.
В этот момент в сенях послышались лёгкие шаги, и в горницу, переступая через высокий порог, вбежала девочка лет двенадцати.
— Мама, что тут такое? — удивлённо спросила она, оглядывая заплаканные лица взрослых. — У нас гости? А ты чего плачешь?
— Варюша, иди сюда, познакомься, — позвала Александра, с трудом поднимаясь с пола и вытирая лицо. Она взяла младшую дочь за руку и подвела к старшей. — Это твоя сестра, Евдокия.
Варя уставилась на незнакомку, и в её глазах отразился целый калейдоскоп чувств: недоумение, любопытство, лёгкая настороженность.
— Сестра? — переспросила она. — А какая же она большая? И где же она раньше была?
— Я была далеко, а теперь вот приехала, — улыбнулась Евдокия, и улыбка её была тёплой и немного грустной.
Девочка обдумывала это, оглядывая сестру. Поймав на себе одобряющий взгляд матери, она кивнула.
— Ну и хорошо. А то после того как Тёмки не стало, мне тоскливо и одиноко.
— Тёмка? А кто это? — не поняла Евдокия.
— Братик мой. В реке утоп в прошлом году, — просто пояснила Варя.
Иван глухо вздохнул, отводя взгляд в сторону.
— Да, сын у нас был. В прошлом году восемь лет исполнилось, а на следующий день… его не стало.
В горнице повисло тяжёлое молчание. Лишь тихие всхлипывания Александры нарушали тишину. Евдокия не знала, что сказать, как утешить. Наконец она осторожно спросила:
— Можно я у вас… поживу немного? Я мешать не буду. Пойду работать, по дому помогу во всём.
Александра закивала быстро-быстро, снова и снова, словно боясь, что предложение вот-вот исчезнет. Варя улыбалась, глядя на сестру. И лишь Иван сидел, угрюмо сдвинув брови, всё ещё не в силах переварить услышанное. Его любимая жена, оказывается, семнадцать лет скрывала, что у неё есть дочь. Он медленно обвёл взглядом всех троих — плачущую жену, растерянную взрослую девушку и свою маленькую Варюшу — затем резко развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из избы.
Иван не появлялся дома две недели. А всё село в это время гудело, как растревоженный улей. Новость разлетелась мгновенно.
— У Сашки-то, слышь, дочка ещё одна объявилась! Взрослая! Нагуляла, значит, пока в городе училась!
— Галка, а твой-то сынок небось не нагулял? — смеялась соседка Ульяна, поддразнивая другую женщину. — А то бы моей Алёнке жених нашелся!
Александра молча сносила все пересуды и косые взгляды, зная, что ещё долго будет мишенью для осуждения. Скрыть такое было невозможно. Это не шило в мешке утаишь. Но, несмотря ни на что, в глубине души она была счастлива, что дочь теперь здесь, рядом. Она нисколько не жалела, что своим появлением Евдокия перевернула её жизнь. Пусть мать и братья смотрят осуждающе, муж дома не ночует, свекровь не разговаривает, а соседи шепчутся за спиной. Разве они все безгрешны? Конечно, каждый в любой момент мог сам стать предметом для сплетен, но появление Евдокии в селе наделало такого шума, что обсуждали все и вся. Правда, как это часто бывает, поговорили — и поутихли. Своих хлопот хватало, да и в полях работы был непочатый край.
Евдокия, не боясь труда, вместе с другими женщинами вышла в поле, взяла в руки непривычный серп, и её быстро научили, как с ним обращаться. С ранней зорьки и до темноты она работала, не отставая от других. И вот в конце июня по полю, сломя голову, примчалась Варюша.
— Дуня! Мама! Все слушайте! Война началась!
— Что ты городишь, окаянная! — соседка Ульяна даже замахнулась на неё платком.
— Правду говорю! Там батя уже возле сельсовета, и дядьки мои там же! Все там собираются!
Бросив инструменты в телеги, женщины устремились к зданию сельского совета. Александра добежала до площади и сразу увидела мужа с братьями. Вокруг них уже толпился народ — мужчины, женщины, дети. Люди продолжали сбегаться со всех дворов и полей. Кто-то громко причитал, кто-то не верил и храбрился. Но голос Молотова, прозвучавший из репродуктора, не оставил сомнений.
Впервые за две недели вся их семья оказалась в сборе. Тут же стояла и мать Александры со скорбным лицом, украдкой поглядывая на взрослую внучку и стараясь её не замечать. Братья Григорий и Фёдор сидели за столом рядом с Иваном. Свекровь хлопотала, расставляя на столе стаканы, и упорно не смотрела в сторону невестки.
— Слушайте меня, мои дорогие, — начал Иван, первый нарушив тягостное молчание. — Гришка с Федей — самый что ни на есть призывной возраст. Да и мне сорок два всего — ещё гожусь в солдаты. Если вскорости призовут — бегать не станем. Одно скажу: держитесь друг за дружку в это тяжёлое время. Все прошлые обиды и недопонимания мы уладим потом, когда нечисть с нашей земли выгоним.
— Да нет у нас никаких недопониманий, Ванюша, — робко вставила Александра.
Он не ответил ей, а продолжил:
— Если меня первым заберут, вы, Григорий и Фёдор, не оставьте мою мать и сестру свою без помощи. А ежели вас первых призовут — я даю слово за Агриппиной Трофимовной присмотреть.
Он посмотрел на тёщу и встретил в её глазах молчаливое одобрение.
В тот же вечер Иван вернулся домой. Варюша не отходила от него ни на шаг, но сам он был погружён в свои тяжёлые думы. С Александрой он разговаривал сдержанно и сухо, с Евдокией — вежливо и ровно, ещё не определившись окончательно, как ему быть со всем этим. Не мог он так просто простить жене многолетний обман, но и принять её взрослую, «нагулянную» дочь сразу тоже не получалось.
Двадцать седьмого июня в селе объявили сбор. Григорию и Фёдору было велено явиться к восьми утра для отправки на службу. Иван, вопреки всему, что обсуждали тремя днями ранее, собрал нехитрый солдатский узелок и вместе с молодыми ребятами отправился добровольцем.
— Да как же ты? Что удумал? — пыталась удержать его Александра, хватая за рукав.
— Не голоси, Сашка. Так правильнее будет. На месте себе не нахожу. Коли суждено погибнуть — так за родину, за семью. А коли выживу — будет время всё обдумать.
— А как же мы без тебя?
— Дров я наколол, крышу весной утеплил… а дальше сами справитесь. Дай Бог, вернёмся до осени.
Он на прощанье сухо поцеловал жену в щёку, крепко, до хруста в костях, обнял прильнувшую к нему Варюшу. Евдокии лишь кивнул:
— Присмотри за сестрой и мамкой.
— Хорошо, дядя Ваня, — тихо откликнулась она.
Иван ошибался. Осенью 1941-го немцы не отступали, а наступали, широко вышагивая своим сапогом по родной земле и отбирая километр за километром. А для его семьи в тылу наступили времена не менее суровые. Работы прибавилось, тревога за мужей не отпускала ни на день, а потом испытания посыпались одно за другим.
Сперва слегла мать Ивана, Пелагея Ильинична. Кроме Александры, присмотреть за ней в селе было некому. Но Саша с утра до ночи пропадала на ферме, где работала дояркой. Варюша бегала к бабушке, но что могла сделать двенадцатилетняя девочка? Тогда за дело взялась Евдокия. Она самоотверженно ухаживала за больной свекровью, терпеливо снося её ворчание и капризы. Узнав, что в соседней деревне живёт знающая травница, она пешком преодолела десять километров, чтобы принести целебный сбор. Она делала всё, чтобы поставить женщину на ноги, и у неё получилось.
— Гляди-ка, — как-то заявила Пелагея Ильинична, с удивлением поглаживая колени, которые перестали ныть и скрипеть. — Помогли травки-то, что ты у Марфы брала.
— Я ещё принесу. Вы только заваривайте да пейте, как сказано.
— Надо же… Какая дочка у беспутной Сашки вышла, — покачала головой женщина.
— Хорошая у меня мама, — твёрдо сказала Евдокия. — Просто в молодости струсила. Но теперь всё у нас наладится.
От Пелагеи Ильиничны девушка спешила к родной бабушке по матери. Та со временем тоже сменила гнев на милость и приняла внучку. Евдокия помогала ей по хозяйству: полола грядки, носила из колодца воду в баню и в избу. Все удивлялись, что городская девчонка оказалась такой работящей, будто всю жизнь в селе провела.
Иван писал письма Александре, каждый раз справляясь о здоровье младшей дочери и матери. Об Евдокии же — ни слова, будто её и не существовало вовсе.
***
1943 год. Александра, вернувшись после долгой дойки, застала старшую дочь у печи. Та грела у огня покрасневшие, огрубевшие от работы руки.
— Стирала, — пояснила Евдокия, указывая на таз с мыльной водой. — Полоскала у проруби. Вот собиралась эту воду выплеснуть.
Александра молча сняла своё рабочее платье, застирала его тут же, в избе, и, выжав, вышла во двор. Она спустилась по тропинке, протоптанной через заснеженный огород, и направилась к проруби на реке. Там как раз полоскала бельё соседка Ульяна, отдуваясь на свои замёрзшие пальцы.
— Чего, Сашка? Дочь-то плохо выполоскала? — поинтересовалась она.
— Да нет, хорошо. Я это в коровнике подол запачкала, решила сразу застирать. Одно ведь осталось, не в нарядном же к бурёнкам ходить.
— Много чести им, — усмехнулась Ульяна.
Александра, подойдя к самой кромке льда, наклонилась, чтобы сполоснуть платье. И вдруг нога её резко скользнула по обледеневшему камню. С коротким, обрывающимся криком она рухнула в чёрную, ледяную воду. Ульяна завизжала, забегала вокруг проруби, а когда поняла, что одной не справиться, бросилась звать на помощь.
Александру так и не нашли. Быстрое подледное течение унесло её тело.
— А-ах! За что?! — выла её мать, рыдая навзрыд. — Что за напасть такая на нашу семью?! Сперва Тёмку в воде потеряли, теперь и Сашку мою… Будь проклята эта река!
Евдокия стояла неподвижно, как каменная, прижимая к себе дрожащую Варюшу, и в этот миг поняла со всей ясностью: пока дядя Ваня не вернётся, именно ей предстоит стать опорой и главой этой семьи. Она оплакивала мать, которую едва успела узнать, чувствуя в душе леденящую пустоту и отчаяние.
Александру не предали земле — тело не нашли. Решили подождать весеннего паводка, чтобы обыскать берега. Но и с приходом тепла поиски не дали результата. Евдокия к тому времени уже взяла на себя всю работу матери — и на ферме, и дома. Варюша, разом повзрослевшая, стала её верной помощницей. Девушке удалось уговорить бабушку Пелагею Ильиничну перебраться жить к ним — так было проще ухаживать за старухой, ослабевшей от горя и возраста. Но беды не оставляли их семью. В 1944-м пришла похоронка на Фёдора, брата Александры. Евдокия толком не знала этого дядю, который был всего на два года её старше, но горько плакала по нему и ещё больше переживала за бабушку, потерявшую сына. Себе же она не позволяла впадать в уныние. Работа и молитвы за оставшихся на фронте дядю Григория и Ивана были сейчас важнее собственной скорби.
***
В 1945-м, когда вся страна ликовала, празднуя Победу, в поверженном Берлине случайно встретились Григорий и Иван. У обоих на руках были подписанные рапорты, и домой они возвращались вместе. На одной из станций состав встал надолго, и мужчины решили сойти в город. Наткнувшись на стихийную ярмарку, Иван принялся придирчиво выбирать подарки — яркие женские платки.
— Вот этот матери моей пойдёт, — сказал он, откладывая один. — А я, пожалуй, своей тёще вот этот возьму.
Григорий выбрал белый платок в мелкий голубой цветочек.
— А эти два — моим дочкам, — Иван указал продавщице на прилавок.
— Дочкам? — удивился Григорий. — У тебя же одна Варя. Или ты, по примеру Сашки, тоже нагулял?
— Не нагулял, Гришка. Я про Дуню говорю. У меня теперь их две, дочерей-то. И считать её буду своей. И звать так же. Эта хрупкая девчонка… Мать мою на ноги поставила, за твоей матерью ухаживала, Варюшу в беде не бросила. Такую силу духа и стойкость я редко где видал. Везде успевает: и работает, и за домом следит, да ещё других поддерживает. Да уж… Не в Сашку, — покачал головой Григорий.
— Видать, тёткино воспитание, — сказал Иван. — А я её так и не видел ни разу. Только по рассказам слышал, когда Дуня в селе объявилась.
***
А Евдокия в это время считала дни до возвращения Ивана. Она не знала, как сложится её дальнейшая судьба. В его редких письмах по-прежнему были лишь сухие строчки о здоровье Варюши, ни одного ласкового слова в её адрес. А вдруг, когда он вернётся, то попросит её уйти? Кто она ему? Нагулянная дочь покойной жены. Мысленно она уже готовилась перебраться в избу к бабушке, которая, немного окрепнув, вернулась в свой дом и теперь с нетерпением ждала Григория.
— Дуня, а когда папа вернётся, ты ведь с нами останешься жить? — спросила шестнадцатилетняя Варя, когда они сидели на лавочке под отцветающей сиренью.
— Не знаю, Варюша. Давай сначала отца дождёмся.
— Дождались уже, — раздался сзади знакомый, чуть хриплый от усталости голос.
Девушки обернулись, как один. Иван стоял у калитки, и Варя с радостным криком бросилась к нему. Обняв младшую дочь, он поднял взгляд на Евдокию. Та, хоть и светилась от радости, не решалась повторить порыв сестры. Но Иван сам протянул к ней руку.
— Иди сюда, дочка. Иди, обниму тебя, родная.
Евдокию прорвало. Слёзы хлынули сами собой, и она кинулась в его крепкие, по-отцовски надёжные объятия. Они стояли так все трое, а Иван гладил её по голове, повторяя сквозь ком в горле:
— Дочка… Дочка моя.
Она не решалась называть его папой, но и «дядей Ваней» язык уже не поворачивался назвать.
— Не выкай, — тихо сказал он, слыша её сбивчивую речь. — Коли язык повернётся — батей зови. Я ведь отцом твоим стану. Пусть и поздно взрослую дочь заиметь, но что поделать, коли судьба так распорядилась. Ты — дочь моей Сашки. Ты всю тяжесть на свои плечи взвалила, не сбежала от трудностей. И если остаться хочешь — я буду только рад.
— Я останусь, папа, — выдохнула она, прижимаясь к его грубой гимнастёрке. — Вы — моя семья. И здесь я буду жить.
***
Осенью того же года Варя уехала в город учиться. А у Евдокии в селе появилась своя любовь. Иван ревностно, по-отцовски, следил за обеими дочерьми, наказывая им, чтобы ни в коем случае не скрывали от него правду, какую бы страшную она ни была.
— Семья всегда поможет, — говорил он. — Бегите ко мне с любой бедой.
Но девочки не повторили судьбу матери. Евдокия летом сорок шестого вышла замуж за соседского парня, крепкого и работящего. А Варя, окончив сельскохозяйственный техникум, вернулась в родное село уже с городским женихом. Иван принял обоих зятьёв как родных и вскоре с удовольствием возился с внуками, которые не заставили себя долго ждать.