Тишина в доме, где умирают большие деньги, имеет свой особый звук. Это не благоговейное молчание храма и не уютная тишина библиотеки. Это звук работающего на пределе кондиционера, шелест подошв по дорогому мрамору и монотонный, сводящий с ума писк медицинских приборов.
В спальне на втором этаже, которая по площади могла бы поспорить с хорошей городской квартирой, пахло лекарствами и дорогим коньяком.
Странная смесь — запах надежды и запах распада.
Борис Аркадьевич Громов, владелец строительного холдинга «Монолит-Групп», человек, который одним росчерком пера менял облик целых районов, теперь был просто телом. Грузным, неподвижным объектом под белоснежной простыней. Инсульт ударил три недели назад — подло, исподтишка, прямо во время совета директоров. С тех пор «железный Борис» превратился в декорацию собственного особняка.
Вокруг него суетилась сиделка, поправляя капельницу. А в креслах у панорамного окна, спиной к отцу, сидели двое.
— Врачи говорят «стабильно тяжелое», — Антон, старший сын, нервно крутил в руках пузатый бокал с виски. Ему было сорок, но выглядел он как постаревший подросток: одутловатое лицо, бегающие глазки, дорогой, но мятый пиджак. — «Стабильно» — это значит, он не сдохнет сегодня. Но и не очнется.
— Не говори так, — поморщилась Виктория, его сестра. Она была на пять лет младше, вся «сделанная» — от скул до кончиков ногтей. — Это грубо.
— Это факт, Вика! — Антон резко поставил бокал на столик, едва не разбив его. — У нас времени до понедельника. Ты слышала юристов? Если папа не появится на собрании акционеров или не подпишет доверенность, совет введет внешнее управление. Ты понимаешь, что это значит?
Вика понимала. Для неё это означало катастрофу. Кредиторы её убыточного бутика элитной одежды уже обрывали телефон, а муж, привыкший жить на широкую ногу за счет тестя, грозил уходом.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросила она, бросив быстрый взгляд на неподвижное тело отца. — Молиться?
— Молитвами долги не закроешь, — огрызнулся Антон.
В этот момент массивная дубовая дверь приоткрылась, и в комнату проскользнула тень. Это был Пашка.
Пашка был тем самым «неудобным элементом», ошибкой в идеальном уравнении семьи Громовых. Ему было семнадцать, но выглядел он на четырнадцать: худой, сутулый, вечно одетый в какое-то бесформенное худи с капюшоном, натянутым на самые глаза.
Он был сыном среднего брата, Дмитрия — любимца отца, который погиб в автокатастрофе десять лет назад вместе с женой. Борис Аркадьевич тогда едва пережил потерю, забрал внука к себе, но мальчик рос дичком. Семья его не принимала. Для Антона и Вики он был живым напоминанием о брате-конкуренте и лишним ртом, претендующим на наследство.
«Не пришей кобыле хвост», — как любил повторять Антон, когда выпивал лишнего.
Пашка, не глядя на дядю и тетю, прошел к кровати деда. Он двигался бесшумно, как привидение. В руках он держал странный предмет — массивные черные очки с толстыми дужками, похожие на горнолыжные или на реквизит из фантастического фильма 80-х.
— Опять ты со своим мусором, — брезгливо бросила Вика. — Паша, выйди. Нам надо поговорить.
Парень не ответил. Он привык, что для них он — пустое место, мебель. Он аккуратно, с какой-то маниакальной бережностью надел эти нелепые очки на лицо деда. Теперь величественный старик выглядел гротескно, словно киборг или престарелая рок-звезда.
— Зачем ты это делаешь? — раздраженно спросил Антон. — Ты издеваешься над ним?
Пашка, наконец, повернул голову. Из-под челки на дядю смотрели колючие, умные глаза.
— Ему так лучше, — пробурчал он тихо, едва разжимая губы. — Свет. Глаза режет. Врач сказал, зрачки реагируют. Ему больно от света.
— Врач, врач... — передразнил Антон. — Иди отсюда, убогий. В свою нору иди.
Пашка поправил одеяло на груди деда, задержал руку на его плече на секунду и так же бесшумно вышел.
— Псих, — констатировала Вика. — Весь в своего папашу. Тот тоже вечно с какими-то идеями носился, пока в столб не въехал. Слушай, Антон, а если отец... ну, того. Что с малым будет?
— В интернат сдадим, — отмахнулся Антон, подливая себе виски. — Или в армию пусть валит. Квартира Димкина на нас записана, так что пацан гол как сокол. Не о нем сейчас речь.
Антон встал и подошел к кровати. Он смотрел на отца сверху вниз. Черные очки отражали искаженное, одутловатое лицо сына.
— Лев Давидович будет через час, — сказал Антон, понизив голос. — Очередной осмотр. Он сказал, что динамики нет. Мозг вроде жив, но тело... Отец заперт внутри.
— Это ужасно, — Вика поежилась.
— Ужасно — это когда коллекторы придут описывать твой «Порше», Вика. Ужасно — это когда я потеряю место в совете. А отец... он свое пожил. Он устал. Ты посмотри на него. Разве это жизнь? Лежать овощем, пока мы тут сходим с ума?
Вика напряглась. Она знала этот тон брата. Тон, с которым он обычно предлагал самые рискованные и грязные аферы.
— К чему ты клонишь?
Антон оглянулся на дверь. Убедился, что она плотно закрыта. Сиделка ушла на перерыв, её не будет еще минут сорок.
— Есть препарат, — Антон полез во внутренний карман пиджака и достал маленькую, неприметную ампулу без маркировки. — Мне друг подогнал, из фармакологии. Это... катализатор.
— Катализатор чего? — Вика побледнела, вжавшись в кресло.
— Сердечной деятельности. Но в такой дозировке, для ослабленного организма... Это будет выглядеть как обширный инфаркт. Остановка сердца. Мгновенно. Безболезненно. Без следов.
— Ты с ума сошел! — прошептала она, но в голосе не было категоричного отказа, только страх. — Это убийство! Нас посадят!
— Кто? — Антон усмехнулся, но губы его дрожали. — Лев Давидович — наш человек, я ему полгода долги прощаю по аренде клиники. Он напишет то, что нужно. «Сердечная недостаточность на фоне перенесенного инсульта». Классика. Никто даже вскрытие делать не будет, анамнез позволяет.
Он подошел к сестре, сел перед ней на корточки, заглядывая в глаза.
— Вика, слушай меня. Если мы этого не сделаем сегодня, завтра мы — никто. Мы нищие. Пашка, этот юродивый, и то в лучшем положении будет, его государство кормить обязано. А нас кто кормить будет? Отец не проснется. Врачи дают один шанс из ста. Мы просто... отпускаем его. Мы прекращаем его мучения. И свои.
Вика перевела взгляд на отца. Темные очки скрывали его глаза, и от этого казалось, что он не человек, а предмет. Вещь. Преграда.
— Он нас ненавидит, — вдруг сказала она с неожиданной злостью. — Всю жизнь ненавидел. Только Димку любил. А нас — так, терпел. Помнишь, как он меня унизил, когда я просила денег на открытие салона? «Заработай сама, бездарность». Это его слова.
— Вот именно, — подхватил Антон. — Он никогда нас не ценил. А теперь он в нашей власти. Решай, Вика. Сейчас или никогда. Лев Давидович придет в восемь. К этому времени всё должно быть кончено. Мы встретим его в слезах. «Доктор, папе стало плохо, мы не успели...». Отцу пора на тот свет...
Вика молчала долгую минуту. В тишине комнаты слышался только ритмичный писк монитора и шум ветра за окном. Потом она медленно кивнула.
— Только я не буду смотреть. Я буду в коридоре. Стоять на стреме. Чтобы этот... Пашка не приперся.
— Договорились.
Вечер опустился на особняк тяжелым бархатным покрывалом. Антон ждал темноты. Он выпил еще два бокала для храбрости, но алкоголь не брал — адреналин выжигал всё.
В 19:40 Вика вышла в коридор. Она встала у лестницы, сжимая в руках телефон, готовая в любой момент закричать, изображая панику.
Антон остался в спальне один на один с отцом.
Он закрыл жалюзи. Полумрак сгустился, разбавляемый лишь миганием датчиков жизнеобеспечения. Антон подошел к кровати. Руки потели. Он вытер ладони о брюки.
— Ну, здравствуй, папа, — прошептал он. — И прощай.
Борис Аркадьевич лежал всё так же неподвижно. Грудь мерно вздымалась под одеялом. Черные очки на его лице отражали тусклый свет ночника и бледное, искаженное страхом лицо Антона.
На секунду Антону показалось, что за темными стеклами он видит взгляд. Внимательный, жесткий, пронизывающий взгляд отца. У него мороз прошел по коже. Он протянул руку, чтобы снять эти дурацкие очки — они мешали, они создавали эффект присутствия свидетеля.
Но тут же одернул руку. «Нет, пусть будут. Так даже проще. Я не вижу его глаз».
— Ты сам виноват, — бормотал Антон, как мантру, доставая из кармана шприц, который он наполнил содержимым ампулы еще в туалете. — Ты не оставил нам выбора. Ты всегда всё решал сам. Вот теперь решаю я.
Он подошел к системе капельницы. Там был специальный порт для ввода дополнительных лекарств. Руки дрожали так сильно, что он с первого раза не попал иглой в резиновую мембрану.
— Черт... Давай же...
В коридоре послышался какой-то шорох. Антон замер. Сердце бухало где-то в горле.
— Вика? — сипло позвал он.
— Чисто, — донесся приглушенный голос сестры. — Это кошка. Давай быстрее!
Антон выдохнул. Он вонзил иглу в порт. Медленно, стараясь не делать резких движений, он нажал на поршень. Прозрачная жидкость смешалась с раствором глюкозы и потекла по трубке вниз. Прямо в вену Бориса Аркадьевича.
Антон смотрел на прозрачную трубку как завороженный. Смерть текла по ней — медленная, неотвратимая.
— Прости, батя. Ничего личного. Просто бизнес.
Он выдернул шприц, спрятал его в карман и сделал шаг назад. Теперь оставалось только ждать. Фармаколог обещал, что эффект наступит через две-три минуты.
Минуты тянулись, как резина. Монитор продолжал пищать: пик... пик... пик...
Антон не сводил глаз с лица отца. Ему казалось, или дыхание стало реже? Да. Грудь поднималась всё тяжелее.
Пик... ... пик... ... ... пик...
Ритм замедлялся. Цифры на экране поползли вниз. Давление падало. Сатурация падала.
— Давай, — шептал Антон, вцепившись в спинку кровати. — Уходи. Отпускай.
Внезапно тело Бориса Аркадьевича дернулось. Судорожный вздох, похожий на всхлип, вырвался из его горла. Пальцы левой руки скрючились, скомкав простыню.
Антон в ужасе отшатнулся. «Неужели очнется?!»
Но это была агония. Последний спазм. Тело выгнулось и опало. Голова бессильно скатилась набок. Черные очки слегка съехали на нос, открывая один закрытый глаз.
Монитор издал длинный, пронзительный звук.
Пиииииииииииииииииииииии...
Прямая линия. Антон стоял, глядя на зеленую линию, и чувствовал, как его накрывает волна чудовищного, пьянящего облегчения. Всё. Кончено. Угрозы нет. Кредиторы, советы директоров, страх нищеты — всё растворилось в этом звуке.
Он победитель. Дверь распахнулась. Вбежала Вика, белая как мел.
— Что? Всё?
— Всё, — выдохнул Антон. — Зови врача. Начинаем спектакль.
Лев Давидович приехал через пятнадцать минут. Семейный врач, грузный мужчина с усталым лицом и чемоданчиком в руках, прошел в спальню.
Антон и Вика сидели на диване в коридоре. Вика натурально плакала — нервное напряжение выходило слезами. Антон курил прямо в доме, стряхивая пепел на дорогой ковер. Теперь было можно. Теперь он здесь хозяин.
Врач вышел из спальни через пять минут. Он снял очки и протер их платком. Лицо его было непроницаемым.
— Мне очень жаль, — произнес он дежурную фразу. — Сердце не выдержало. Повторный инфаркт миокарда. Я зафиксировал время смерти: 20:17.
— Мы... мы можем войти? — всхлипнула Вика.
— Да, конечно. Я сейчас вызову бригаду для транспортировки. Вам нужно подготовить документы.
Антон подошел к врачу и крепко пожал ему руку. В его ладони хрустнула пачка сложенных купюр — аванс за "правильное" заключение.
— Спасибо, Лев Давидович. Вы сделали всё, что могли. Мы понимаем. Возраст, болезнь...
Врач кивнул, пряча деньги в карман халата.
— Да. Возраст. Крепитесь.
Когда врач отошел звонить, Антон и Вика вошли в спальню. Тишина здесь стала другой. Мертвой. Аппараты были выключены. Отец лежал, накрытый простыней с головой.
— Мы сделали это, — прошептала Вика. — Мы богаты, Антон.
— Мы свободны, — поправил её брат.
В углу комнаты послышалось движение. Они вздрогнули.
Из тени вышел Пашка. Он всё это время был где-то в доме, прятался, как мышь. Глаза у парня были красные, опухшие. Он смотрел на тело деда с каким-то детским неверием.
— Дедушка... — прошептал он. — Он умер?
— Да, Паша, умер, — жестко сказал Антон. — Сердце остановилось. Иди к себе. Не мешай.
Пашка сделал шаг к кровати.
— Я хочу... попрощаться.
— Прощайся быстрее, — бросила Вика, поправляя макияж перед зеркалом. Ей нужно было выглядеть скорбящей, но красивой, скоро приедут люди из ритуального агентства.
Пашка подошел к телу. Он не стал откидывать простыню с лица. Он просто положил руку туда, где должна была быть голова.
— Прости, деда, — еле слышно сказал он. — Я не сберег.
Потом он вдруг засуетился.
— Очки... — вспомнил он. — Там очки остались. Его любимые. Я заберу? На память.
Он потянулся под простыню. Антон резко перехватил его руку.
— Ты что, мародерствовать вздумал? — рявкнул дядя. — Оставь покойника в покое!
— Это мои очки! — Пашка впервые повысил голос. В его тоне зазвенели истеричные нотки. — Я ему подарил! Отдайте!
— Это теперь собственность покойного, — холодно отрезал Антон. — Хочешь, чтобы он в гробу лежал как дурак, без ничего? Хотя...
Антон на секунду задумался. Хотел оставить очки на отце, чтобы тот выглядел смешно даже в смерти? Нет, это перебор. Да и врач уже видел.
Он откинул край простыни. Лицо отца было спокойным, восковым. Черные очки всё еще сидели на носу, придавая ему вид мафиози.
Антон грубо сорвал их с лица мертвеца.
— На, подавись своим хламом, — он швырнул очки в Пашку. Пластик стукнул парня в грудь. — Забирай свои игрушки и вали отсюда. И чтобы до похорон я тебя не видел. После похорон обсудим твою судьбу. Думаю, интернат в Туле тебе подойдет. Там как раз таких любят, со странностями.
Пашка поймал очки. Прижал их к груди, как самое дорогое сокровище. Он бросил на Антона взгляд, в котором смешались страх и какая-то странная, непонятная взрослому мужчине решимость.
— Вы... вы..., — пробормотал он.
Антон расхохотался. И передразнил подростка.
— Вы? Мы? Бы? Вали, щенок!
В комнату вошли санитары с носилками.
— Кто здесь родственники? Принимайте работу.
Антон расправил плечи. Он чувствовал себя хозяином положения. Хозяином дома. Хозяином жизни.
Тело Бориса Аркадьевича перегрузили на носилки, упаковали в черный мешок. Молния с треском закрылась, навсегда отрезая «железного Бориса» от мира живых.
Антон подошел к окну, глядя, как катафалк отъезжает от ворот особняка. Красные габаритные огни растворились в ночи.
— Открывай шампанское, Вика, — сказал он, не оборачиваясь. — Король умер. Да здравствует король.
Следующие три дня пролетели для Антона и Вики в пьянящем угаре вседозволенности. Это было похоже на долгожданный выдох после минуты, проведеннойпод водой.
Они действовали быстро и безжалостно, словно мародеры на руинах павшей империи.
Антон первым делом занял отцовский кабинет. Он с наслаждением плюхнулся в огромное кожаное кресло, которое раньше казалось ему троном недосягаемого божества, и положил ноги на полированный стол красного дерева. Он вызвал начальника службы безопасности и, небрежно стряхивая пепел на важные документы, приказал подготовить списки на увольнение.
«Старая гвардия» отца должна уйти. Пришло время молодых и голодных.
Вика занималась организацией похорон. Точнее, не похорон, а грандиозного светского раута с траурным оттенком. Она выбирала сорт черных роз (только голландские, бархатные), дегустировала канапе с черной икрой и спорила с распорядителем насчет музыки.
— Никакого Шопена, это нафталин! — кричала она в трубку, примеряя перед зеркалом черную вуаль от Диор. — Мне нужен струнный квартет, но что-то современное. Трагичное, но стильное. Папа был великим человеком, мы не можем хоронить его под балалайку!
О Пашке они вспоминали, только когда натыкались на него в коридорах. Внук вел себя тише воды, ниже травы. Он не выходил из своей комнаты, питался бутербродами и только раз спустился в гараж, чтобы забрать какие-то старые коробки.
— Крыса пакует чемоданы, — усмехнулся Антон, увидев племянника. — Чует, что халява кончилась.
Лев Давидович, семейный врач, исправно подписал все бумаги. Свидетельство о смерти было получено с пугающей легкостью. В графе «причина смерти» стояло аккуратное: «Острая сердечная недостаточность». Никаких вопросов, никаких вскрытий. Тело Бориса Аркадьевича находилось в частном морге клиники Льва Давидовича, где его готовили к церемонии прощания.
— Всё идет слишком гладко, — иногда шептала Вика, испытывая фантомные уколы совести, но Антон лишь смеялся, открывая очередную бутылку шампанского «Кристалл».
— Победителей не судят, сестренка. Мы взяли свое.
День похорон выдался пасмурным, но без дождя. Сама природа, казалось, затаила дыхание.
Церемония прощания проходила в «Золотом Зале» — самом пафосном месте города. Сюда стеклась вся элита: конкуренты, партнеры, чиновники. Все те, кто при жизни боялся «Железного Бориса», теперь пришли убедиться, что лев действительно мертв, и поделить его прайд.
Посреди зала, утопая в море цветов, стоял лакированный гроб из карельской березы. Он был закрыт. Вика настояла на этом: «Пусть все запомнят его живым и сильным». На самом деле, Антон просто не хотел лишний раз видеть лицо того, кого он убил.
Над гробом висел огромный плазменный экран. На нем сменяли друг друга слайды: молодой Борис на стройке, Борис перерезает ленточку, Борис жмет руку губернатору региона.
Антон, в безупречном черном костюме, вышел к микрофону. Зал затих.
— Дорогие друзья, — голос Антона дрогнул. Он репетировал эту дрожь перед зеркалом два часа. — Сегодня мы прощаемся не просто с отцом. Мы прощаемся с эпохой. Мой отец был титаном. Он был жестким, но справедливым. Он научил нас главному: семья — это крепость.
Вика, стоящая в первом ряду, картинно промокнула сухие глаза кружевным платком.
— Он ушел внезапно, — продолжал Антон, набирая пафос. — Сердце. То самое большое сердце, которое болело за каждого из нас, просто устало биться. Но я обещаю тебе, папа... — Антон поднял глаза к потолку, обращаясь к небесам. — Твое дело живет. Мы с Викторией не подведем. Мы сохраним и приумножим всё, что ты создал. Спи спокойно.
Зал одобрительно загудел. Кто-то захлопал, но тут же осекся — не театр.
Антон, довольный произведенным эффектом, уже собирался сойти с трибуны, чтобы принять соболезнования (и начать переговоры с инвесторами), как вдруг в динамиках раздался резкий, неприятный треск.
Свет в зале мигнул.
Экран над гробом погас, слайд-шоу с улыбающимся Борисом исчезло. Вместо него появился черный фон и значок загрузки файла.
По залу прошел шепот. Техническая накладка? В такой момент?
— Что происходит? — шикнула Вика на распорядителя. — Выключите это!
Но распорядитель лишь растерянно тыкал кнопки на пульте. Система не слушалась.
В углу зала, в тени огромной пальмы, сидел Пашка. На коленях у него лежал ноутбук. Пальцы парня летали по клавиатуре. В этот момент он был не «забитым внуком», а дирижером этого оркестра. Он нажал Enter.
На огромном экране появилось изображение.
Картинка была странной — широкоугольной, трясущейся, зернистой. Словно кто-то снимал скрытой камерой от первого лица.
Зал увидел потолок спальни Громовых. Потом в кадр «влезло» лицо. Огромное, искаженное оптикой «рыбий глаз», но абсолютно узнаваемое.
Лицо Антона.
По залу пронесся вздох. Антон застыл у микрофона, не понимая, что происходит.
— Это что... хоум видео? — нервно хихикнул кто-то из гостей.
Но тут из динамиков, на полную мощность, ударил голос. Голос Антона.
— Прости, пап. Ты свое пожил.
Звук был кристально чистым. В кадре руки Антона достали шприц. Видно было, как дрожат его пальцы, как он целится в катетер.
— Ты сам виноват... Ты не оставил нам выбора. Ты всегда всё решал сам. Вот теперь решаю я.
Антон на сцене побелел. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он узнал этот момент. Он помнил каждое слово. Но... откуда?!
— Черт... Давай же... — голос с экрана звучал как приговор.
Игла вошла в порт капельницы.
— Прости, батя. Ничего личного. Просто бизнес.
Зал оцепенел. Двести человек стояли в гробовой тишине, наблюдая за убийством в прямом эфире.
Потом камера дернулась.
Раздался длинный писк монитора. Прямая линия.
И затем — голос Вики. Не скорбящий, а деловой и циничный:
— Что? Всё?
— Всё. Зови врача. Начинаем спектакль.
Экран погас.
В зале повисла такая тишина, что было слышно, как жужжит муха под потолком. Все взгляды — двести пар глаз — медленно повернулись к Антону.
Он стоял, вцепившись в трибуну побелевшими пальцами. С его лица сползла маска успешного наследника, обнажив животный, липкий ужас.
— Это... это дипфейк! — взвизгнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Это нейросети! Это монтаж! Пашка, урод, это ты сделал?!
Вика в первом ряду сползла по стулу, закрывая лицо руками. Она поняла: это конец. В этот момент массивные двери в конце зала распахнулись с грохотом.
В проеме стоял Лев Давидович. Врач был серьезен и торжественен. Он сделал шаг в сторону, пропуская кого-то вперед. В зал въехала инвалидная коляска.
В ней сидел Борис Аркадьевич. Он был бледен, худ, но абсолютно жив. На нем был строгий костюм, а на коленях лежали те самые нелепые черные очки.
Зал ахнул. Кто-то из дам упал в обморок. Антон попятился назад, сшибив стойку микрофона. Грохот ударил по ушам.
— Призрак... — прошептал он. — Ты же умер... Я сам видел...
Борис Аркадьевич жестом остановил коляску в центре зала. Он медленно, с усилием, но сам поднялся на ноги. Оперся на трость.
— Слухи о моей смерти, — произнес он своим знаменитым, рокочущим басом, который, правда, немного хрипел, — оказались сильно преувеличены. К вашему несчастью, дети мои.
Он поднял очки.
— Вы думали, это игрушка? Блажь полоумного внука? — Борис усмехнулся. — Это технологии, Антон. Запись в облако. 4К разрешение. Спасибо Паше, он разбирается в гаджетах лучше, чем вы в людях.
Антон трясся.
— Но... шприц... я же ввел... монитор пищал!
— Физраствор, — ответил Лев Давидович, подходя к своему старому другу. — Я подменил ампулу в твоем тайнике еще утром. Твой отец очнулся неделю назад, Антон. И когда Паша рассказал ему, что слышал ваши разговоры под дверью... Борис не поверил. Он сказал: «Мои дети не такие».
Врач с презрением посмотрел на Антона.
— И мы решили проверить. Мы устроили этот спектакль. Мы дистанционно управляли кардиограммой. Я выписал липовую справку. Я вывез Бориса в свою клинику, пока вы пили шампанское.
Борис Аркадьевич подошел к сыну. Антон был выше отца, но сейчас он казался ничтожным карликом перед гигантом.
— Я лежал там и молился, — тихо сказал Борис, глядя сыну в глаза. — Я молился, чтобы ты остановился. Чтобы ты просто снял эти очки и сказал: «Папа, я так не могу». Я дал тебе шанс, Антон. До последней секунды я ждал. Но ты нажал на поршень.
— Папа, я... это долги... меня заставили... — забормотал Антон, пытаясь схватить отца за руку. — Папочка, прости...
Борис брезгливо отдернул руку.
— У тебя нет отца. У меня нет сына.
Он повернулся к залу.
— Прошу прощения за этот фарс, господа. Поминок не будет. Но фуршет оплачен, можете угощаться. А нам с... бывшими родственниками нужно побеседовать с представителями закона.
В боковые двери уже входили люди в форме. Полицию вызвал Пашка, как только запустил видео.
Антона и Вику брали жестко. Вика рыдала, размазывая тушь, кричала, что её заставили, что она только стояла в коридоре. Антон молчал, глядя в пол. Он понимал: покушение на убийство группой лиц по предварительному сговору, да еще с целью наживы... Это лет пятнадцать. Жизнь кончена.
Когда их увели, зал начал медленно пустеть. Гости расходились в шоке, перешептываясь. Такого шоу этот город еще не видел.
Борис Аркадьевич остался сидеть посреди пустого зала. Он вдруг ссутулился, постарел на десять лет. Победа была горькой, как полынь. Он выиграл войну, но потерял семью.
К нему подошел Пашка. Он всё так же прятал глаза под челкой, прижимая к груди ноутбук.
— Деда, ты как? — спросил он. — Тебе присесть надо. Лев Давидович сказал, нельзя долго стоять.
Борис посмотрел на внука. Впервые за много лет он увидел его. Не тень погибшего Дмитрия, не «ошибку», а человека. Единственного человека, который не предал.
— Знаешь, Паш, — сказал он задумчиво. — Они хотели похоронить «Железного Бориса». И у них получилось. Тот Борис действительно умер. А я... я только начинаю жить.