Знаете, в моей мастерской всегда стоит особенная тишина. Она не пустая, нет. Она наполнена тиканьем. Десятки, иногда сотни маленьких механизмов отбивают свой ритм, и если долго сидеть с закрытыми глазами, начинает казаться, что время — это не абстракция, а вполне осязаемый песок, который сыплется с тихим шелестом. Я привык к механике. Я понимаю её. Если шестерёнка стёрлась — её надо менять. Если пружина лопнула — часы встанут. Тут нет кнопки «отменить действие». И, наверное, именно поэтому я так часто вспоминаю звук, который исчез из моей жизни лет тридцать назад, но до сих пор звучит в ушах, стоит мне закрыть глаза.
Это был стук маминой пишущей машинки.
Кажется, это была «Москва» или, может быть, «Ундервуд», я тогда был слишком мал, чтобы разбираться в брендах, да и не было тогда никаких брендов. Был чёрный, тяжёлый лакированный монстр, который занимал половину кухонного стола. Мама печатала по ночам. Я засыпал под этот звук. Это был не тот мягкий, пластиковый шелест, который издаёт мой ноутбук сейчас. О нет. Это была канонада. Так-так-так. Дзынь! Каретка отлетала, и всё начиналось заново. Уверенно, ритмично, необратимо.
Честно говоря, я только сейчас, копаясь в дедовых «Командирских» с заевшим механизмом подзавода, начал понимать, почему меня так тянет к этому воспоминанию. Дело ведь не в ностальгии. Дело в весе. В весе каждого нажатия.
Помните, как это было? Чтобы напечатать букву, нужно было приложить усилие. Физическое усилие. Палец должен был ударить по клавише так, чтобы рычаг пролетел свой путь, ударил по ленте и оставил след на бумаге. Это был поступок. Каждая буква была поступком.
А сейчас? Я смотрю на свои руки. Они лежат на клавиатуре, и пальцы порхают, едва касаясь пластика. Я могу написать слово «люблю», а через секунду стереть его и написать «ненавижу». И никто не узнает. Бумага не стерпит, а экран — стерпит всё. В этом есть какая-то невыносимая лёгкость бытия, от которой мне, старому механику, становится не по себе.
У нас появилась кнопка Backspace. Великая кнопка забвения. Мы привыкли к тому, что любую ошибку можно исправить. Опечатался? Стер. Ляпнул глупость? Удалил сообщение. Передумал? Отредактировал. Мы живём в эпоху вечного черновика. Мы пишем свою жизнь карандашом, уверенные, что в любой момент можно перевернуть его и воспользоваться ластиком.
Но тогда, на кухне, под жёлтым абажуром, всё было иначе. Я помню мамину спину. Помню, как она замирала перед тем, как ударить по клавише в конце страницы. Потому что ошибка стоила дорого. Ошибка — это не просто красная волнистая линия под словом. Ошибка — это испорченный лист. Это необходимость либо мириться с уродливым пятном замазки, либо, что ещё хуже, выкручивать лист и перепечатывать всё заново.
Понимаете, к чему я клоню? Цена слова была другой. Прежде чем опустить палец, нужно было быть уверенным. Нужно было решить.
Я часто ловлю себя на том, что переношу эту «логику черновика» в реальную жизнь. Мы бросаемся словами, обещаниями, эмоциями, подсознательно веря, что, если что-то пойдёт не так, мы просто нажмём Ctrl+Z. Извини, я не то имел в виду. Ой, давай забудем.
А жизнь — она ведь как те часы, что лежат передо мной на верстаке. Механическая. Если ты сорвал резьбу, ты сорвал резьбу. Ты не можешь нажать кнопку и вернуть винт в исходное состояние. След остался. Металл повреждён. Можно попытаться починить, можно заменить деталь, но это уже будет ремонт, а не отмена.
В том старом, тяжёлом стуке пишущей машинки была честность. Там была ответственность за каждое движение. Так. Буква впечаталась в волокна бумаги. Всё. Она там навсегда. Ты можешь сжечь лист, но ты не можешь сделать так, чтобы этого удара не было.
Иногда мне кажется, что мы разучились думать до того, как делать. Скорость стала важнее точности. Мы строчим сообщения, комментарии, посты, ответы, не чувствуя сопротивления материи. Слова льются, как вода из крана, и так же легко утекают в канализацию истории.
Вчера я пытался объяснить это своему внуку. Он сидел, уткнувшись в планшет, что-то быстро печатал большими пальцами. Я достал из шкафа старую печатную машинку — не ту, мамину, ту мы давно продали, а другую, которую мне отдал один клиент в счёт оплаты ремонта старинных ходиков. Поставил перед ним. Вставил лист бумаги.
— Попробуй, — сказал я.
Он нажал на клавишу. Ничего не произошло. Он нажал сильнее. Рычаг лениво поднялся и не долетел до бумаги.
— Сильнее, — сказал я. — Ты должен хотеть, чтобы буква появилась.
Он ударил. Хрясь. Буква «А» криво отпечаталась на листе, пробив бумагу почти насквозь. Он посмотрел на меня с удивлением.
— Это трудно, дед, — сказал он. — Пальцам больно.
Больно. Конечно, больно. Правда вообще часто бывает болезненной или неудобной.
Я смотрю на этот кривой оттиск буквы «А» и думаю: может, нам всем иногда стоит делать это? Возвращаться к вещам, которые имеют вес. К вещам, которые сопротивляются. Чтобы вспомнить, что наши действия оставляют следы.
Запах той кухни с сушащимся бельём и стуком машинки для меня — это запах времени, когда слова были твёрдыми, как детали механизма. Они сцеплялись друг с другом, приводя в движение сюжеты судеб. И если ты ломал этот механизм, ты знал: придётся чинить долго и кропотливо.
Сейчас я допишу этот текст. Перечитаю его. Найду пару опечаток. И лёгким движением мизинца сотру их. Никто не увидит моих сомнений. Никто не увидит зачёркнутых строк и скомканных черновиков. Вы получите чистый, гладкий текст.
Но я-то знаю.
Я знаю, что где-то внутри меня, там, где тикают мои собственные внутренние часы, каждая мысль, каждое решение, каждое слово по-прежнему отбивается тяжёлым металлическим молоточком. Так-так-так. Дзынь!
И этот стук нельзя стереть.