Лариса уткнулась лицом в подушку, пытаясь удержаться в последних обрывках сна — такого сладкого и безмятежного. Но резкий, пронзительный сигнал будильника, врезавшийся в тишину, безжалостно оборвал все грёзы. Не открывая глаз, она машинально протянула руку, нажала на кнопку на часах и натянула скомканный плед с кровати прямо на голову, отчаянно желая продлить хоть мгновение прежнего покоя. Однако едва она погрузилась в тёплую темноту под тканью, в стену рядом с изголовьем раздался настойчивый, раздражённый стук.
— Вставай уже, нечего валяться до обеда! — голос свекрови прозвучал за дверью жёстко и не терпящим возражений.
Лариса мгновенно сорвалась с постели, как будто её ударило током, но резкое движение тут же отозвалось головокружением. Комната поплыла перед глазами, пол ненадолго ушёл из-под ног. Она схватилась за спинку кровати, пытаясь справиться с привычным уже утренним недомоганием, которое мучило её вторую неделю. Сделав несколько глубоких, но прерывистых вдохов, она надеялась, что тошнота отступит. Но из-за стены снова донёсся нетерпеливый окрик.
— Ларка! Ты чего там опять впала в спячку?
Пришлось отозваться, хотя голос звучал слабо и неуверенно.
— Нет, Маргарита Львовна, не сплю. Просто сегодня с утра не очень хорошо себя чувствую.
За дверью послышалось знакомое шарканье стоптанных тапочек, а затем створка распахнулась без стука. Почти за год новой жизни, которая по документам называлась супружеством, Лариса успела привыкнуть к этой бесцеремонности. Она пару раз пыталась осторожно намекнуть свекрови, что входить без спроса не совсем правильно, но Маргарита Львовна встречала такие претензии откровенно враждебно.
— Пока я в этом доме хозяйка, и правила устанавливаю я, — заявила она тогда, сверкнув глазами. — Когда на моё место сядешь, тогда и будешь командовать. Но до этого момента, я думаю, ты не доживёшь.
После такого Лариса больше не заговаривала о приличиях, покорно выполняя, как и остальные, любые распоряжения.
Маргарита Львовна теперь своей массивной фигурой заполнила весь дверной проём, оценивающе и строго оглядывая невестку, сидевшую на краю кровати. Затем она издала громкий звук, похожий на нечто среднее между зевком и презрительным вздохом.
— Твоя болезнь, Лариса, самая обыкновенная лень называется, — изрекла она, скрестив на груди руки. — Я с первого дня приметила, что до работы ты не больно-то охотница, вечно норовишь куда-нибудь слинять или отсидеться. Честно тебе скажу, мне такое поведение не по нраву. Не возьмёшься за ум — придётся мне принимать меры, причём такие, что тебе потом мало не покажется.
Свекровь явно настраивалась на пространный монолог, но из-под того же пледа, которым Лариса накрывалась, раздался хриплый и сонный голос.
— Женщины, дайте человеку после ночной смены поспать хоть немного! Орать тут начали с самого утра…
Маргарита Львовна даже не повернулась в сторону сына, а лишь усилила напор, переведя раздражение на него.
— А ты на родную мать не повышай, Арсений! Слишком вольным себя возомнил. Я твой гонор быстро поубавить могу, попробуй только!
Из-под одеяла показалась его растрёпанная голова. Лицо было помятым и серым от усталости.
— Мам, только не надо опять угрожать, слышно уже было сто раз. Я и сам от всего этого скоро сбегу, с ума можно сойти! Вечные крики, хамство, ругань… Надоело!
Он замолчал, словно ища в голове другие, более веские обвинения, но взгляд его упал на Ларису, замершую у кровати. И Арсений, найдя новый объект для раздражения, набросился на неё.
— А ты чего уставилась, как будто тебя здесь нет? Мать, между прочим, дело говорит — нечего по утрам валандаться! Иди отрабатывай свой хлеб, раз уж ешь его тут.
Лариса ощутила, как в горле резко и болезненно сжимается, а к глазам подступают предательские слёзы. Прикрыв ладонью рот, она выскочила из спальни, едва сдерживая рыдания.
Маргарита Львовна с неожиданным любопытством уставилась на сына.
— Что это с ней такое нынче? Не похоже на обычные её притворства.
Арсений, уже натягивавший одеяло обратно на голову, пробурчал из-под него:
— Кто её знает… Наверное, опять разыгрывает из себя жертву, чтобы тебя разжалобить. Не ведись.
Мать подошла ближе к кровати и присела на край, снизив голос.
— Сенечка, а может, она того… Ну, в том смысле? Может, причина-то не в лени?
Арсений с раздражением откинул край одеяла.
— Чего «того»? Если ты про ребёнка — так прямо и говори. Нет, я пока не готов к каким-то карапузам, это точно не входит в мои планы.
— Тогда на кой ты на ней женился, если не для семьи? — Маргарита Львовна кивнула в сторону двери, куда сбежала Лариса.
Сын сердито приподнялся на локте.
— Мам, ты что, забыла? Это ж твоя была идея — женить меня на Ларке! Ты сама всё устроила, я просто по твоей указке всё сделал, и мы оба это отлично помним!
Женщина тяжело вздохнула и принялась гладить его по плечу через одеяло, голос её стал вкрадчивым и оправдывающимся.
— Сенечка, родной, да я же хотела как лучше. После той твоей Эльвиры, которая тебя кинула, смотреть на тебя было больно — совсем ты сник, опустился… Надо было тебя встряхнуть, семью создать.
— Ну нашла семью… — Арсений мрачно отвернулся к стене. — Не могла ты кого-то поприличнее подыскать? Она же ни лицом, ни станом… Честно, мне даже стыдно с ней в деревне на люди показаться, все же знают, какая у меня первая была.
Маргарита Львовна поднялась с кровати, её лицо снова стало твёрдым и практичным.
— Ничего, оботрётся. Главное, девка работящая, на ней пахать можно и пахать. Хозяйство наше только такого и требует — руки сильные, спина гнётся.
Арсений коротко и цинично хмыкнул.
— Вот именно. У меня порой ощущение, будто я не с женщиной сплю, а с какой-то рабочей лошадью… Уж прости за откровенность, мам, но иначе не описать. Красоты-то в ней особой нет.
Маргарита Львовна, кряхтя, выпрямилась и зашаркала к выходу.
— Не всем на роду написано красавицами рождаться. У тебя уже одна краля была, и чем кончилось? А эта будет женой надёжной, если не давать ей спуску и воли слишком много. Вот увидишь.
На этот раз Арсений не стал ей ничего отвечать. Голова раскалывалась от вчерашних посиделок с друзьями в гараже, где он вот уже третий месяц подрабатывал сторожем. Зарплата была смешная, зато можно было ничего не делать — идеальная работа для него. Был в ночных сменах и другой плюс: мать старалась лишний раз не тревожить своего единственного сыночка домашними делами, жалея его «трудные» ночные часы.
А роль золушки в доме Волковых после свадьбы прочно закрепилась за Ларисой. Девушка, выросшая в деревне, была не чужда тяжёлой работы, но в последние недели постоянная утренняя тошнота выматывала её полностью. Сильнее всего её теперь донимали запахи, которые раньше казались привычным фоном. Особенно тяжело приходилось в большом сарае, где в полном довольстве жили упитанные хряки и несколько свиноматок с выводками шумных поросят. Самих животных Лариса не винила, а маленькие хрюшки даже вызывали у неё умиление, но вывести устойчивый, едкий запах свиного жилья, несмотря на ежедневную уборку, было невозможно. Справившись с очередным приступом рвоты за сараем, она, бледная и обессиленная, вернулась в дом. Желудок ныл и сводило судорогой, и она точно знала, что хотя бы кусок хлеба и чашка сладкого чая помогут унять это неприятное чувство. Но едва она переступила порог кухни, как наткнулась на колючий, неодобрительный взгляд свекрови.
— Ты чего это здесь расселась? Я думала, ты уже свиней покормила и на уборку встала.
Лариса опустила глаза и проговорила извиняющимся, тихим голосом.
— Маргарита Львовна, я просто позавтракать хотела… Мне очень нехорошо, может, от голода даже. Поем немного и сразу всё сделаю.
Свекровь фыркнула, выражая полное презрение к таким слабостям.
— Цела будешь и без завтрака. Слыхала пословицу: сначала дело, а потом уж отдых? У нас так принято.
Лариса лишь покорно кивнула, не в силах спорить. Маргарита Львовна, видя её непротивление, продолжила наставлять, выложив на стол свои привычные аргументы.
— Если мы все тут будем в постелях нежиться да завтраки растягивать, разоримся в два счёта. В конце месяца ярмарка, поросят продавать надо. Но ты сама понимаешь — тощих задохликов никто не купит, значит, оставшиеся недели их надо откармливать по полной. Это твоя прямая обязанность.
— Я стараюсь, Маргарита Львовна, — тихо сказала Лариса. — Всё, что велели, делаю. Витаминную смесь из ветлечебницы каждый раз в корм добавляю, которую Владислав Павлович приносил.
— Мало стараешься! Кормить — это полдела. А следить, чтобы не болели, чтобы все были сыты — это твоя забота. Их же на ярмарку везти!
— Но я же не могу целый день за твоими свиньями приглядывать! — в голосе Ларисы неожиданно прорвалась отчаянная нотка. — У меня ведь своя работа в столовой!
Взгляд свекрови вспыхнул мгновенной и жестокой яростью.
— Как ты сказала?! «Мои» свиньи? То есть тебе, получается, это хозяйство на бок? А за стол садиться и есть что попало — тебе своё? Да если бы не наша ферма, мы бы все давно с голоду протянули, включая тебя!
Ларису снова накрыла волна тошноты, уже непереносимой. Не в силах больше слушать, она, пошатываясь, бросилась к двери.
Вслед ей полетел злорадный, полный ненависти крик.
— И правильно, что тебя выворачивает! Это тебе за твой ядовитый язык наказание свыше! Должна ты на коленях перед Арсением ползать, что он на тебя, на такую неказистую, согласился! А уж передо мной тебя и считать нечего — ты мне столько должна, что за всю жизнь не отработаешь! Учти, на все твои выкрутасы у меня одно средство есть. Доведёшь — выставлю на улицу, и пойдёшь ты по миру, на вокзале милостыню просить!
Маргарита Львовна сделала паузу для усиления эффекта, а потом добавила уже с откровенным презрением:
— Хотя с такой-то внешностью тебе даже на панели не светит — всех мужиков распугаешь.
Эти «напутствия» слышала не только Лариса, которая, сжавшись в комок, тихо плакала в тёмном углу сарая. Маргарита Львовна обладала громким, раскатистым голосом, который разносился по всей округе, поэтому соседи всегда были в курсе событий в доме местной фермерши. Многие её откровенно ненавидели, а некоторые, как мать Ларисы, панически боялись. Когда слёзы немного подсохли, девушка прошептала в темноту, обняв себя за плечи:
— Всё… Больше так не могу. Ещё немного, и я точно сойду с ума.
В груди клокотала смесь отчаяния, унижения и злости. Быстро закончив кормление животных, она, не заходя в дом, отправилась на работу. Но пустой, бунтующий желудок напоминал о себе спазмами.
«Ничего, — подумала Лариса, ускоряя шаг. — Сейчас на работе перекушу, чаю коллеги нальют, и полегчает».
До замужества она работала на полставки на почте, но мать постоянно корила её за маленькую зарплату. Лариса не раз собиралась уехать в город, чтобы найти более денежное место, но Эмма Ильинична решительно пресекала такие мысли.
— Лёгкой жизни захотела? Нечего тебе в городе делать! — говорила она. — Дома работы невпроворот, только успевай поворачиваться.
Мать была свято убеждена, что в больших городах царят разврат и преступность, а её наивная дочь обязательно попадёт в какую-нибудь ужасную историю. Именно поэтому она не позволила Ларисе после школы пойти учиться на парикмахера.
— И так этих мастеров развелось, как бездомных собак, — отрезала Эмма Ильинична. — Сиди здесь, мне спокойнее будет.
Девушка не посмела ослушаться. Ей пришлось похоронить свою мечту и довольствоваться должностью уборщицы на почте. Однако после свадьбы свекровь, используя свои связи, помогла ей устроиться в школьную столовую. Там и платили больше, и условия были легче. Маргарита Львовна была довольна, когда слышала хорошие отзывы о невестке. Однажды она даже удостоила Ларису редкой, скупой похвалы:
— Молодец, так и дальше старайся. На пищеблоке место хлебное, недаром говорят: где харчи, там и торчи.
Свёкру, Владиславу Павловичу, случайно присутствовавшему при этом, очень понравилась эта пословица, и он тут же её поддержал:
— Верно, Маргарита Львовна, как всегда точнёхонько подметила!
Как и все в семье, он побаивался свою властную супругу, редко высказывая собственное мнение, чтобы не нарваться на грубость или даже оплеуху. Даже будучи сильно навеселе, что с ним случалось почти ежедневно, он старался молчать. Только с невесткой, когда рядом не было бдительного ока жены, он мог иногда перекинуться парой слов, если на душе было особенно тоскливо. Лариса искренне жалела этого сломленного, вечно пьяного мужчину. И он, в свою очередь, отвечал ей тихой, затаённой симпатией, иногда украдкой помогая, когда мог. В самые первые дни её неудачного замужества свёкор как-то сказал ей с безнадёжной печалью в голосе:
— Ларочка, ты даже не представляешь, в какое пекло попала. Ад здесь настоящий, а хозяйка его — сама чертиха с рогами.
Лариса мысленно вернулась к тем словам свёкра, которые он высказал вскоре после её свадьбы. Он тогда, немного выпив, признался с горькой откровенностью:
— Эльвиру, твою предшественницу, она с утра до ночи тиранила. Та девушка сбежала отсюда исключительно из-за бесконечных придирок. А Арсений… что Арсений? Ничего матери сказать не посмел. Слабохарактерный, вся в меня. Я вот всю жизнь терплю, а уйти не решаюсь. А всё из-за этой проклятой любви. Как увидел Маргариту Львовну в первый раз, так душа и прикипела, вот уже без малого тридцать лет мучаюсь.
Это был единственный раз, когда Владислав Павлович так разоткровенничался. Помогать невестке он продолжал украдкой, но больше никогда не заговаривал с ней о чувствах.
По дороге на работу Лариса вновь размышляла о своей жизни, которая казалась ей чередой чужих решений и горьких ошибок. Отчаянно хотелось всё перевернуть, найти какой-то выход, но она не представляла, с какой стороны к этому подступиться. Лёгкий перекус, который для неё с готовностью организовала повариха Вероника Белова, действительно помог — тошнота отступила, в теле появились силы. Лариса с неожиданным, почти болезненным рвением взялась за свои обязанности, стараясь заглушить внутреннюю тревогу действием.
Этот нездоровый азарт не ускользнул от внимательной Вероники.
— Лар, да на тебя сегодня какой-то трудовой транс нашёл, — с лёгкой усмешкой заметила она, наблюдая, как та лихо управляется с горами грязной посуды. — С утра еле ноги волочила, а теперь прямо вихрь.
Продолжение :