— Ну, Светлана Анатольевна, вы же сами всё время жалуетесь, что в городе душно. А там — сосны, воздух, речка в десяти минутах. Рай, а не жизнь!
Невестка Оля говорила мягко, словно уговаривала капризного ребёнка съесть манную кашу. Она сидела за кухонным столом, помешивая ложечкой давно остывший чай. Мой сын, Лёша, стоял у окна спиной ко мне и делал вид, что очень внимательно рассматривает припаркованные во дворе машины.
Я молчала. Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок. Разговор этот начинался издалека уже пару месяцев назад — намёками, полушутками. «Хорошо бы на природе пожить», «Дача у нас простаивает», «Вам бы здоровьем заняться». И вот сегодня карты легли на стол.
— Оль. Я подняла на неё глаза. — Сейчас октябрь. Какой воздух? Там печка‑буржуйка, которую топить надо два раза в день, и туалет на улице. Вы меня туда на зимовку отправить хотите?
Лёша повернулся ко мне. Лицо у него было напряжённое, скулы ходили.
— Мам, ну чего ты сразу утрируешь? Мы же не звери. Обогреватели купим, конвекторы. Интернет проведём. Мы с Олей посчитали — нам сейчас ипотеку брать вообще не вариант. Цены виделa? А тут трёшка в центре. Папина квартира.
Вот оно. Прозвучало. «Папина квартира».
— Папина, — тихо повторила я. — А я тут просто мимо проходила тридцать пять лет, да?
— Ну зачем ты так, — поморщился сын. — Ты же знаешь, юридически папа всё на меня оформил. Дарственная была. Он хотел, чтобы у меня старт был.
Да, Витя, мой покойный муж, оформил дарственную на сына за год до того, как его не стало. «Чтобы потом с бумажками не бегать, Мать, всё равно же Лёшке останется». Кто ж знал, что «потом» наступит так быстро, а «старт» для сына будет означать мой финиш.
— Лёш, у вас съёмная квартира хорошая, вы оба работаете, — я старалась говорить спокойно, чтобы голос не дрожал. — Зачем вам срочно сюда?
— Мы ребёнка планируем, — вставила Оля, победоносно выпрямляясь. — На съёмной с малышом страшно. Хозяин завтра скажет «выметайтесь», и куда мы? А тут своё. Законное. К тому же, Светлана Анатольевна, вам одной в трёх комнатах не многовато? Коммуналка вон какая дорогая, мы бы оплачивали всё сами, а вы бы на даче жили, пенсию копили.
Логика у них была железная. Молодая семья, будущий внук, экономия, свежий воздух для бабушки. Всё складывалось идеально. Только в этом пазле меня вырезали из моей собственной жизни и приклеивали куда-то на обочину, в садовое товарищество «Энергетик», где зимой из живых душ только сторож Михалыч и стая бродячих собак.
— Я не поеду, — сказала я твёрдо. — Летом пожалуйста, как обычно. А жить там круглый год я не смогу. И не хочу.
— Мам, ну подумай, — Лёша подошёл, сел рядом, взял меня за руку. Жест был родной, детский, но глаза холодные, расчётливые. — Мы же ремонт тут сделаем, детскую обустроим. Мы бы к тебе на выходные приезжали, шашлыки, баня...
— Баню ещё построить надо, — машинально поправила я. — А туалет, Лёша, на улице. В минус двадцать. Ты маму свою представляешь бегающей через сугробы в туалет?
Оля вздохнула, явно теряя терпение:
— Можно биотуалет в дом поставить. Сейчас всё решаемо, было бы желание помочь детям.
Они ушли через полчаса, недовольные, оставив меня в пустой квартире с недопитым чаем и ощущением, что меня предали.
Вечером я ходила по квартире. Гладила обои в коридоре — мы с Витей клеили их десять лет назад, спорили до хрипоты, какие брать: бежевые или с рисунком. Зашла в спальню, где стоял старый трюмо. В зале — диван, на котором Лёшка прыгал школьником. Каждый угол здесь дышал моей жизнью. Это был не просто бетон и метры. Это была моя жизнь.
А юридически... Юридически сын был прав. Квартира его. Я здесь только прописана.
На следующий день я встретила соседку, Галю с третьего этажа. Мы с ней не то чтобы подруги, но солью и сплетнями обмениваемся часто. Увидев моё лицо, она сразу потащила меня на лавочку.
— Ты чего смурная такая? Давление?
— Хуже, Галь. Дети выселяют.
Я рассказала. Галина слушала, округлив глаза, и только причитала «Ох, ты ж боже мой».
— На дачу?! В твою халупу? — возмутилась она. — Да они в своём уме? Лёшка твой совсем совесть потерял? Ты ж его, паразита, одна тянула, когда Витя болел!
— Говорят, тесно им. И квартира его по документам.
— По документам! — фыркнула Галя. — А по совести? Слушай, Света. Не вздумай. Слышишь? Стоит тебе только согласиться, хоть один чемодан собрать — всё. Обратно не пустят. Замки сменят, скажут «ремонт», и будешь ты куковать с мышами. У меня у сватьи так было. Тоже «поживи на даче, мама, пока мы обои переклеим». Три года уже живёт, зимой в валенках спит.
Слова Гали упали в меня, как тяжёлые камни. Я ведь понимала это. Но слышать со стороны было страшно.
Неделю они меня не трогали. Я думала — остыли, передумали. А в субботу утром раздался звонок в дверь.
На пороге стоял Лёша с другом, Пашкой. И Оля сзади, с какими-то коробками в руках.
— Привет, мам, — Лёша прошёл в коридор, не разуваясь. — Мы тут подумали, чего тянуть. Пашка поможет вещи собрать, машину грузовую на два часа заказали. Сегодня всё перевезём, пока погода сухая.
Они не спрашивали. Они пришли исполнять приговор.
Я стояла в коридоре в домашнем халате, смотрела на здорового лба Пашу, который уже примеривался к обувной тумбочке, на Олю, которая деловито оглядывала антресоли. И вдруг такая злость меня взяла. Не обида даже, а именно злость. Холодная, ясная.
— А ну вышли все, — сказала я. Тихо сказала, но Пашка замер.
— Мам, не начинай, — Лёша поморщился. — Мы же договорились.
— Кто договорился? Ты с женой? Со мной никто не договаривался. Я сказала «нет».
— Светлана Анатольевна, — начала Оля своим менторским тоном. — Давайте без сцен. Мы уже машину оплатили. Неустойка будет. Вам же лучше будет...
— Вон! — рявкнула я так, что у самой в ушах зазвенело. — Паша, поставь тумбочку. Лёша, забери жену и выйди из моей квартиры.
— Из моей квартиры! — заорал вдруг Лёша, срываясь. Лицо покраснело, вены на шее вздулись. — Это моя квартира! Отец мне её оставил! Мне! А ты тут просто живёшь, потому что я разрешаю!
В коридоре повисла тишина. Пашка неловко переминался с ноги на ногу, глядя в пол. Оля испуганно прижала коробки к груди. А я смотрела на сына и видела маленького мальчика, который когда-то плакал, потому что потерял варежку. Куда он делся?
— Да, — сказала я очень спокойно. — Твоя. Юридически. А теперь послушай меня, хозяин. Вы сейчас уходите. И больше этот разговор не поднимаете. Если ты, сын, хочешь выгнать мать из дома, в котором она прожила жизнь, тебе придётся вызывать полицию и судебных приставов. Пусть они меня под руки выводят. Пусть соседи смотрят. Пусть весь дом видит, как Алексей Викторович мать на улицу выкидывает ради метров. Давай. Вызывай.
Лёша стоял, тяжело дыша. Он смотрел на меня, и я видела, как в нём борются алчность, обида и что-то ещё... старое, забитое глубоко. Совесть?
— Лёш, ну чего мы стоим? — пискнула Оля. — Он же собственник, он имеет право...
— Заткнись, — глухо сказал Лёша, не глядя на неё.
— Что? — она опешила.
— Я сказал, помолчи.
Он перевёл взгляд на меня. Я не отвела глаз. Я стояла прямо, скрестив руки на груди, защищая свой мир, свои стены, свою память о муже. Если он сейчас перешагнёт через меня, я зря прожила жизнь. И плохо его воспитала.
Лёша посмотрел на вешалку, где до сих пор висела старая отцовская кепка, которую у меня рука не поднималась выбросить. Потом на меня. В его глазах что-то погасло. Агрессия ушла, оставив растерянность.
— Паш, иди в машину, — бросил он другу.
— А вещи? — не понял тот.
— Иди я сказал. Не будет никаких вещей.
Пашка бочком выскользнул за дверь, радуясь, что не надо участвовать в семейной драме.
— Лёша, ты что? — зашипела Оля. — Мы же решили! Ипотеку мы не потянем!
— Тогда будем тянуть, — отрезал сын. — Или к твоей маме поедем. У неё тоже трёшка.
— К моей маме нельзя, у неё давление! — возмутилась невестка.
— А у моей, по‑твоему, здоровья вагон? Всё, Оля. Тема закрыта. Пошли.
Они ушли. Лёша даже не попрощался, просто хлопнул дверью. Я слышала, как они ругались на лестничной площадке, вызывая лифт. Оля что-то кричала про «маменькиного сынка» и «бесхребетного», а он молчал.
Когда всё стихло, я сползла по стене на банкетку. Ноги дрожали так, что стоять было невозможно. Сердце колотилось где-то в горле. Я сидела в прихожей, обнимала мужнину кепку и плакала. Не от горя, а от облегчения. И от боли за то, что мне пришлось выдержать этот унизительный торг с родным сыном.
Прошла неделя. Тишина. Они не звонили, я тоже. Галя, узнав подробности, принесла мне пирог с капустой и сказала, что я «железная леди». А я чувствовала себя не железной, а стеклянной. Тронь — рассыплюсь.
В пятницу вечером звонок. Я посмотрела в глазок — Лёша. Один.
Открыла. Стоит, руки в карманах куртки, вид помятый.
— Привет. Можно?
Я молча отошла, пропуская его.
Он прошёл на кухню, сел на то же место, где сидел неделю назад. Я поставила чайник. Всё по привычному сценарию, только декорации сменились. Теперь не было наглости, была усталость.
— Мы с Олей поругались, — сказал он, глядя в чашку. — Сильно. Она к родителям уехала пока.
— Из-за квартиры? — спросила я, ставя перед ним вазочку с печеньем. Его любимым, овсяным. Я его купила вчера, машинально, по привычке.
— И из-за квартиры тоже. Она говорит, что я тряпка. Что не смог настоять.
Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы, которых он стыдился.
— Мам, прости меня. Я как... как затмение какое-то нашло. Всё считали, высчитывали, выгода, метры... А когда ты встала в коридоре и сказала про полицию... Меня как кипятком ошпарило. Я представил, как отец на это смотрит. Он бы мне, наверное, шею свернул за такое.
— Свернул бы, — согласилась я. — Он вспыльчивый был, но справедливый.
— Я не знаю, что со мной стало. Просто... все вокруг так живут, все крутятся, выгрызают что‑то. И мне показалось: ну а что такого? У мамы дача есть. А потом понял: дача есть, а дома у тебя не будет.
Я подошла и обняла его. Он уткнулся мне в живот лицом, как в детстве, когда приходил с разбитой коленкой. Большой, тридцатилетний мужик, запутавшийся в квартирном вопросе.
— Живи, мам. Никто тебя не тронет. Я идиот, но не сволочь совсем уж конченая. Сами справимся. Возьмём ипотеку, я подработку найду.
Мы просидели до ночи. Говорили не о квартире, а просто о жизни. О том, как на работе дела, что машину чинить надо. Про Олю я не сказала ни плохого слова. Это их семья, пусть сами разбираются. Если у неё хватит ума понять, что мужа надо уважать за порядочность, а не за квадратные метры — вернётся. Нет — не судьба.
Я осталась в своей квартире. Со своими обоями, скрипучим полом и воспоминаниями. И, знаете, я не пожалела ни на секунду, что тогда, в субботу, устроила скандал и не стала «удобной» мамой.
Иногда любовь к детям — это не отдать им всё до последней нитки, а вовремя остановить их, чтобы они не совершили подлость, за которую им потом будет стыдно всю жизнь. Лёша этот урок усвоил. И, кажется, это самое ценное наследство, которое я могу ему оставить. Куда ценнее трёшки в центре.