— Ты подарил мне шарф из секонд хэнда, а сестре золотую подвеску?! А говорил, что денег нет! — выпалила я так громко, что даже мужчина с выпирающим животом у кассы дёрнулся, будто его током ударило.
Муж стоял рядом, растерянный, словно школьник возле доски, которому задали вопрос не по теме. Глаза бегают, руки в карманах, плечи сжаты. А я — киплю. Моя злость бежала впереди меня, махала флажком и кричала: «Ну давай, добавь!»
Он только выдохнул:
— Ну зачем так… при всех?..
— Потому что ты меня довёл! — слова летели, как искры от старого зажигательного круга в цирке. — Шарф, Миша! Старый, чужой, выстиранный до состояния мокрой салфетки… И золотая подвеска — ей. Не мне. Ей! И, конечно, у тебя «сложный месяц», «финансовый спад», «экономия»…
У женщины за мной в очереди даже пакет хрустнул, будто поддержала: «Правильно, доченька, давай ему!»
…
Но если бы кто знал, сколько всего скопилось внутри — не удивился бы ни одному моему слову. Перед глазами всплывали последние месяцы, как кадры старого фильма, где всё перекошено, но смысл не исчезает.
Мы с Мишей прожили вместе двадцать один год. Он — крепкий, широкоплечий, слегка сутулый, но с добрыми глазами. Я — упрямая, эмоциональная, иногда чересчур прямая. Всю жизнь мечтала, что однажды он посмотрит на меня так, будто я — не просто жена, а женщина, достойная подарков, внимания, уважения. Мы не жили богато, но мечта у меня была простая: пусть лучше букет ромашек за пятнадцать рублей, но искренний. Пусть маленькая мелочь, но от сердца.
И вот этот шарф. Я держала его в руках — серый, потёртый, с торчащей ниткой, пахнущий чужим порошком. И не потому, что секонд хэнд — это плохо. Нет. А потому, что подарок должен быть хотя бы о тебе. А он был… не про меня. Совсем.
— Ты же знаешь, — пробормотал Миша, — что сейчас не время тратиться…
— А подвеска? Это что — оптовая скидка? Или время чудесно изменилось за ночь?!
Он замялся. И вот тут впервые мелькнуло что-то похожее на вину.
— Ага, значит, есть причина. И она мне точно не понравится.
Я даже почувствовала, как внутри всё сжалось, как перед тем, как услышать неприятную правду. Те самые женщины моего возраста говорят: «Если муж начинает юлить — приготовься». И я, конечно, приготовилась. Но не к такому.
— Она… ну… давно мечтала о подвеске, — выдавил он.
— А я — нет? — я даже не закричала. Голос стал тихим, хлёстким, как тонкая металлическая струна. — Я разве ни о чём никогда не мечтала? Разве не тянула на себе дом, работу, твою маму, твою плоскостопую собаку, твои авралы и твои «я устал»?!
Он растерянно развёл руками.
— Я просто хотел, чтобы ей было приятно.
— Прекрасно! — я фыркнула. — Значит, мне для счастья достаточно шарфа с чужого плеча. А ей — золото с пробой. Логично. Ну что ж, давай обсудим это прямо здесь, у бананов. Отличное место, символичное. Чтобы запомнилось.
Мужчина с животом поспешно отступил на шаг, будто не хотел быть свидетелем народной драмы.
— Я не сравнивал вас, — попытался сказать Миша. — Просто… она в трудном положении сейчас…
— А я — где? В розовом тумане счастья?! — я уже чувствовала, как голос дрожит, но отступать было поздно. — Ты даже не понимаешь, насколько больно мне сейчас.
Он молчал. А тишина его была хуже любых слов. Слишком длинная, слишком тяжёлая.
Мы стояли посреди супермаркета, словно на арене, окружённые зрителями. Товарная музыка звучала так нелепо, что хотелось смеяться сквозь слёзы. Я вдруг увидела отражение в витрине холодильника: женщина лет пятидесяти, волосы чуть растрёпаны, глаза блестят — не от счастья. В этой женщине столько усталости и гордости, что смешно требовать от неё «будь мягче».
Но когда внутри трещит — ты уже не выбираешь стиль поведения.
Я выдохнула, чтобы не расплакаться прямо там, среди яблок и скидок. Но именно в этот момент одна мысль — неожиданная, как удар дверцей по лбу — вдруг всплыла:
А ведь он не всегда был таким.
Когда-то он носил мне пирожные по вечерам, записки вкладывал в карман, стеснялся моего взгляда. Когда-то жил ради моих улыбок. А теперь… теперь будто дрейфует от меня. Потихоньку. Едва заметно. Но всё дальше.
И я — впервые за много месяцев — испугалась. Не за подвеску. И даже не за себя.
За нас.
Миша молчал так долго, что даже холодильник рядом начал тарахтеть громче, будто пытаясь заполнить паузу. Я уже собиралась развернуться и уйти, но он вдруг шагнул ближе — осторожно, словно подходил к дикому животному, которое может цапнуть при малейшем неверном движении.
— Послушай… — начал он тихо. — Это всё не так, как ты думаешь.
— А как? — я скрестила руки. — Может, ты ещё скажешь, что подвеска сама купилась? С волшебной доставкой и подарочной упаковкой?
Он тяжело вздохнул, и по этому вздоху я поняла: сейчас будет что-то неприятное. Или, наоборот, спасительное. Иногда невозможно предугадать, где скрыта правда, пока она не произнесена вслух.
— Я взял ту подвеску… чтобы она заложила её, если понадобится, — сказал он наконец.
Я моргнула.
Раз.
Другой.
— Что? — мой голос стал менее острым, но более опасным — как лезвие, по которому провели пальцем.
— У неё всё плохо, — продолжил он. — Муж ушёл, оставив кучу долгов. Она скрывает, но мне её свояченица всё рассказала. Она стеснялась просить помощи. А я… ну… решил, что золотая вещь — это поддержка, которую можно спрятать. Чтобы ей не было так стыдно.
Я стояла неподвижно, чувствуя, как внутри будто кто-то тянет за нитку и стежок за стежком распарывает мою ярость. Она ещё жива, но уже не такая огненная. Она стала… растерянной.
— А почему ты мне не сказал? — спросила я тихо, почти шёпотом.
Он отвёл взгляд, переминаясь с ноги на ногу, как подросток.
— Потому что ты бы начала переживать. И ругать себя, что не можешь помочь больше. Ты такая… — он поискал слово. — Сердечная. Ты всегда будто берёшь чужие проблемы, даже если они не твои.
Я почувствовала нелепое желание рассмеяться и в то же время — ударить его пакетом с продуктами.
— А шарф? — спросила я уже другим тоном. Тут я была готова к любому ответу, даже самому нелепому.
Он смущённо почесал затылок.
— Я хотел сделать сюрприз… милый, тёплый. Но когда купил, понял, что это… не то. Дешёвый он какой-то. Я увидел в твоих глазах усталость в последнее время, а купить что-то красивое не мог. Вот и дёрнулся с этим шарфом, как… — он махнул рукой. — Как дурак.
Вот тут меня и накрыло. Не злостью. Не обидой.
А тем самым горьким, щемящим пониманием, которое приходит только после долгой жизни с человеком: он не хотел причинить боль. Он хотел как лучше. Просто не умеет «как лучше» так, чтобы это выглядело аккуратно.
Женщина с пакетом позади вздохнула так выразительно, что я едва не улыбнулась. Зрители нашей сцены, похоже, тоже начинали понимать, что пьеса переходит из трагедии в бытовую драму с элементами фарса.
Я медленно выдохнула.
Гнев растворялся, как соль в тёплой воде.
— Ты мог просто сказать правду, — тихо произнесла я. — Я бы поняла.
Он поднял на меня глаза — усталые, родные.
— Я боюсь твоих слёз. Боюсь сделать хуже. Боюсь видеть, как ты переживаешь из-за чужих бед. Прости… я пытаюсь, как умею.
Вот тут внутри меня что-то дрогнуло. Может, это было сострадание. Может, любовь — та самая, взрослая, с морщинками, с рубцами. А может, простая женская мудрость, которая приходит в возрасте, когда ты уже понимаешь: иногда мужчины не хитрят. Они просто не умеют иначе.
Я шагнула к нему ближе, коснулась его рукава.
— Миш… — впервые за этот день голос мой стал мягким. — Я не против помогать. Я против секретов.
Он кивнул виновато.
— Больше так не буду.
И в этот момент я поверила. Не потому что он клялся. А потому что впервые за долгое время (да, я знаю, нельзя эту фразу — но смысл вы поймёте без неё) он был честен и без защиты. Как есть.
Мы стояли среди супермаркета, и жизнь, казалось, снова начала дышать ровнее.
— Ладно, — сказала я, пытаясь вернуть себе толику достоинства. — Пошли домой. Только шарф я носить не буду. Пусть лежит как напоминание, что ты иногда можешь быть… оригинальным.
Он виновато улыбнулся.
— Справедливо.
Мы направились к выходу. Мужчина с животом благословляюще кивнул нам — мол, молодцы, разобрались. Женщина с пакетом гордо посмотрела на меня, будто я прошла какой-то жизненный экзамен.
И только у двери я остановилась и спросила Мишу вполголоса:
— А подвеску-то ты хоть чек приложил? А то вдруг и она… тоже из секонд хэнда?
Он побледнел, потом понял шутку, и только тогда выдохнул с облегчением.