У старухи Матрёны, в полуподвале доходного дома, была лавка, куда не вешали вывесок. Торговала она зеркалами. Не простыми. Каждое зеркало в её коллекции показывало не просто лицо. Оно показывало суть. «Зеркало Первой Любви» отражало человека таким, каким его видел тот, кто полюбил первым. «Зеркало Потерь» показывало лицо, искажённое всеми утратами, которые человек нёс в душе. «Зеркало Того, Кем Мог Быть Стать» — тут и объяснять не нужно.
Зеркала не продавались. Они брались в аренду. На одну ночь. За огромные деньги. И с одним условием: после просмотра клиент должен был рассказать Матрёне, что увидел. Она записывала это в толстую, кожаную книгу. Платой была не только сумма наличными, но и этот рассказ — ещё одна история для её архива человеческих душ.
К Матрёне приходили богатые и отчаявшиеся. Бизнесмен, который в «Зеркале Совести» видел себя покрытым паутиной мелких, гадких сделок. Актриса, в «Зеркале Истинного Возраста» наблюдавшая не морщины, а груз прожитых, пустых лет, наложенный на её юное лицо как прозрачная маска. Каждый уходил потрясённый, иногда — сломленный. Но знающий правду.
Однажды в лавку вошёл молодой человек по имени Артём. Он был не похож на её обычных клиентов — одет просто, глаза усталые, но спокойные.
— Мне нужно зеркало, — сказал он без предисловий. — Которое покажет, кто я на самом деле. Не для кого-то. Для себя.
Матрёна, прищурившись, измерила его взглядом.
— «Зеркало Самости» ушло на реставрацию. Осколки, понимаешь… люди не всегда выдерживают. Есть «Зеркало Призвания». Показывает, в чём твой истинный дар, даже если ты его закопал.
— Нет, — покачал головой Артём. — Я не про талант. Я про… стержень. Про то, что останется, если снять всё: имя, работу, отношения, страхи. Оголённую суть.
Матрёна задумалась. Потом кивнула и скрылась в глубине лавки, за занавеской из бусин. Вернулась с зеркалом, завёрнутым в чёрный бархат. Оно было небольшим, в простой деревянной раме, но стекло казалось не стеклом, а водой — тёмной, неподвижной, глубинной.
— «Зеркало До», — сказала она. — Показывает тебя до того, как мир начал тебя лепить. Того, кто пришёл. Цена высока. Не только денежная.
— Я готов, — сказал Артём.
Он заплатил. Матрёна дала ему инструкцию: смотреть только при свете одной свечи, ровно в полночь. И не отводить взгляда, пока образ не стабилизируется, как бы страшно ни было.
Артём ушёл. Матрёна записала в книгу: «Артём. «Зеркало До». И ждала.
Он вернулся ровно через сутки. Лицо его было бледным, но не искажённым ужасом, как у многих. В глазах — глубокая, почти философская усталость.
— Ну? — спросила Матрёна, откладывая книгу. — Что увидел?
— Ничего, — тихо ответил Артём.
Матрёна нахмурилась.
— Как это — ничего? Оно было пустым?
— Нет. Оно было… зеркалом. Обычным. Я видел своё отражение. Такое, какое вижу каждый день. Ни лучше, ни хуже. Просто я.
— И это всё? — разочарованно протянула старуха. — Никакой изначальной сути? Никакого «до»?
— Нет. Только я. Артём. Тридцать лет, программист, неженат, любит кофе и тишину. Всё.
Матрёна не поверила. «Зеркало До» никогда не врало. Оно показывало самое ядро, часто пугающее, иногда прекрасное, но всегда — отличное от маски. Она решила, что он просто не смог разглядеть, испугался и теперь лжёт. Раздосадованная, она прогнала его.
Но на следующий день Артём вернулся. С другим запросом.
— Дайте мне «Зеркало Страха». Хочу увидеть, чего я боюсь на самом деле.
Матрёна, из любопытства, дала.
Он вернулся через день.
— И?
— Я увидел… что я боюсь опоздать на автобус. И боюсь потерять работу. И боюсь одиночества. Обычные страхи. Никаких чудовищ, никакой глубинной тьмы.
Так продолжалось неделю. Артём брал в аренду одно зеркало за другим. «Зеркало Любви» показало ему симпатичную коллегу и воспоминания о первой школьной влюблённости — мило, но не трагично. «Зеркало Ярости» — его же лицо, слегка покрасневшее от того раза, когда наглый клиент накричал на него. Даже «Зеркало Смерти» показало лишь тень, неясный силуэт, не вызывающий ужаса, а лишь лёгкую грусть.
Он был… нормальным. До безобразия, до слёз нормальным. Во всех зеркалах Матрёны, которые другим показывали бездны и вершины, он видел лишь ровную, неглубокую поверхность обычной человеческой жизни.
Матрёна впала в ярость. Её зеркала не могли ошибаться! Значит, ошибка была в нём. Он был пустым. Без стержня, без глубины, без подлинной сути. Он был человеком-зеркалом, отражающим только банальности мира. Это было хуже, чем любая тьма. Это была пошлость существования.
— Ты… ненастоящий, — выдохнула она, когда он вернул последнее зеркало. — В тебе нет материала. Ты — функциональная единица. Ты не можешь страдать по-настоящему, любить по-настоящему, бояться по-настоящему. Ты призрак в костюме человека.
Артём выслушал её тираду молча. Потом улыбнулся той же спокойной, усталой улыбкой.
— А вы уверены, что ваши зеркала показывают правду? Может, они показывают только то, что люди сами в себе культивируют? Боль, которую они лелеют. Тайну, которой они себя тешат. Глубину, которой они хотят обладать, чтобы чувствовать себя значительными. А если человек просто… живёт? Не копается в себе, не ищет скрытых смыслов, не раздувает свои чувства до размеров трагедии? Если он принимает себя как данность?
Матрёна онемела. Её вся жизнь, её лавка, её книга были построены на вере в то, что у каждого есть эта самая «глубина» — тёмная, светлая, но обязательно драматичная. А этот человек предлагал, что глубины может и не быть. Что можно быть цельным, просто будучи цельным. Неразрывным. Неразобранным на части её зеркалами.
— Уходи, — прошептала она. — И не возвращайся. Ты портишь мне коллекцию.
Артём ушёл. Но его визит не прошёл даром. Матрёна стала замечать странности. Её зеркала, которые он брал в аренду, теперь работали иначе. «Зеркало Страха», в которое он смотрел, теперь показывало людям не монстров из подсознания, а обычные, житейские тревоги. «Зеркало Любви» — не роковые страсти, а простую привязанность и нежность. Будто он заразил их своей «нормальностью».
Клиенты стали уходить разочарованными. Им не показывали их «настоящую» ярость, их «подлинную» боль. Им показывали их самих — немного усталых, немного запутавшихся, но в целом — обычных людей. И это их бесило. Они платили за откровение, за миф о себе как о сложной, трагичной фигуре. А получали… правду. Скучную, неприглядную, банальную правду.
Лавка пустела. Матрёна сидела над своей книгой, но новые записи были бледными, невыразительными. «Увидела, что боюсь старости». «Увидела, что люблю мужа, но иногда он меня раздражает». Никаких прорывов. Никаких драм.
Однажды ночью она не выдержала. Она взяла самое сильное, самое опасное зеркало — «Зеркало Бездны». Оно показывало то, что человек тщательнее всего прячет даже от своих зеркал. То, что может свести с ума. Она направила его на… «Зеркало До», то самое, в которое смотрел Артём.
Она хотела увидеть, что же оно в нём на самом деле отразило. Какой изъян, какую пустоту она не разглядела.
Два магических зеркала, направленные друг на друга, создали бесконечный коридор отражений. И в глубине этого коридора, в самом его конце, Матрёна увидела не пустоту. Она увидела… себя. Не старую Матрёну, владелицу лавки. А маленькую девочку Машу, которая когда-то, давным-давно, впервые испугалась собственного отражения, потому что в нём не увидела обещанной взрослыми «особенной девочки». Она увидела просто девочку. И с тех пор всю жизнь искала в других эту «особенность», эту болезненную, прекрасную глубину, отрицая простоту. Она создала лавку, чтобы доказывать себе, что у всех есть эта глубина. Что она не одна такая «простая».
А «Зеркало До» Артёма было чистым. Оно не добавляло смыслов. Оно просто отражало. И в его отражении не было ничего, кроме того, что было. Артём был цельным. Непроколотым. Он принимал себя без поисков «до» и «после». И в этом была его сила, которая оказалась сильнее всех её магических стекол.
Матрёна опустила зеркала. Она поняла, что проиграла. Не Артёму. Иллюзии. Иллюзии о том, что люди — это в первую очередь их тайны, их боли, их скрытые сущности. Что они интересны только этой своей «глубиной».
Она закрыла лавку. Вынесла все зеркала на задний двор и разбила их. Осколки, сверкающие под луной, теперь отражали только небо, далёкое и равнодушное. В них не было больше ни страха, ни любви, ни сути. Были просто осколки.
Иногда Матрёна, теперь уже просто бабушка Маша, сидит у окна своей квартиры и смотрит на улицу. Видит людей. И теперь она видит не потенциальных клиентов с тайнами, а просто людей. Идущих на работу, ведущих за руку детей, покупающих хлеб. И в этой обыденности, в этой неприкрашенной простоте, она наконец-то находит покой. Потому что оказывается, мир не делится на тех, у кого есть «глубина», и тех, у кого её нет. Мир просто есть. А люди в нём — живут. И этого, возможно, достаточно. Даже для того, кто всю жизнь продавал отражения чужих драм. Теперь она отражает только тишину. И в этой тишине нет вопроса «кто я?». Есть только факт: «я есть». И, кажется, это и есть самая честная правда из всех, что показывали её зеркала. Правда, ради которой не нужно платить, кроме как принятием собственной, немудрёной, но настоящей жизни.