В городе, где солнце было искусственным и двигалось по строгому графику, тени стали проблемой. Не все, конечно. Обычные тени от зданий, деревьев, людей — они были частью ландшафта. Проблемой были «лишние» тени. Те, что появлялись без источника. Те, что не соответствовали углу падения искусственного солнца. Те, что жили своей жизнью.
Они прятались в переулках, цеплялись за стены старых домов, иногда — прилипали к пяткам прохожих, заставляя их чувствовать леденящий холод. Городские власти создали специальную службу — Зеркальщиков. Их работа была проста: находить «дикие» тени и уничтожать их с помощью поляризованных зеркал, которые, отражая искусственный свет под особым углом, растворяли нежелательную темноту.
Марк был Зеркальщиком. Хорошим. У него был глаз на «неправильные» тени: слишком густые, слишком длинные, движущиеся не в такт с объектом. Он очищал город, как санитар. Работа была почётной и нужной. Дикие тени могли быть опасны: украсть солнечный свет у растений, вызвать панику, а в редких случаях — «присосаться» к человеку и начать питаться его теплом.
Пока он не получил вызов на Старую Набережную. Там, по словам диспетчера, появилась «стойкая аномалия»: тень, которую не удавалось растворить тремя сменами Зеркальщиков. Она была небольшой, детского роста, и всегда появлялась у одного и того же фонарного столба, но не от него. И она… плакала. Вернее, производила впечатление плача — по её очертаниям струились едва заметные тёмные «слёзы».
Марк приехал на закате, когда искусственное солнце уже клонилось к горизонту, и обычные тени становились длинными и безопасно-размытыми. Аномалия была на месте. Это была не просто тень. Это была тень-отпечаток. Контуры маленькой девочки в платьице, с косичками. И она действительно «плакала» — нижняя часть силуэта была размыта, будто подтаявшей тьмой.
Марк достал свой зеркальный излучатель, настроил угол. Яркий, сконцентрированный луч искусственного света ударил в тень. Обычно этого хватало. Но тень лишь вздрогнула, сгустилась, а её «плач» стал интенсивнее. Она не исчезла. Она сопротивлялась.
Это было невозможно. Зеркало не растворяло, а лишь причиняло ей боль. Марк выключил аппарат. Он подошёл ближе, вопреки инструкции. Тень не набросилась. Она съёжилась, будто испуганный ребёнок.
— Что ты такое? — пробормотал он.
И тогда тень сделала нечто невероятное. Она пошевелилась. Не как тень от движущегося объекта. Самостоятельно. Она подняла «руку» и указала на старый, полуразрушенный дом на набережной. Дом, который должен был пойти под снос ещё на следующей неделе.
Интуиция, профессиональное чутьё, что-то ещё — заставило Марка послушаться. Он подошёл к дому. Дверь была заколочена, но одно из окон на первом этаже разбито. Он протиснулся внутрь.
Внутри пахло пылью, плесенью и забытьем. В гостиной, под слоем обвалившейся штукатурки, он увидел старую газету. Выцветшую, пожелтевшую. Заголовок гласил: «Трагедия на Набережной: девочка утонула, родители погибли при пожаре». Дата — тридцать лет назад. Фото дома, ещё целого. И маленькая, нечёткая фотография девочки. С косичками.
Марк понял. Это была не дикая тень. Это была тень-память. Тень трагедии, которая впиталась в это место. Она не хотела вредить. Она просто… осталась. Ей было больно и одиноко. И городское искусственное солнце, его зеркала, пытались стереть её, как стирают грязь. Но она была частью истории этого места. Стирая её, они стирали и память.
Он вернулся к столбу. Тень всё ещё была там.
— Тебя здесь… помнят? — тихо спросил он.
Тень качнулась — подобие кивка. И снова указала на дом. На окно на втором этаже.
На этот раз Марк нашёл дневник. Под обломками балки в детской комнате. Он принадлежал той самой девочке, Лиде. Последняя запись: «Папа обещал, что мы сегодня пойдём смотреть, как солнце садится за реку. Настоящее солнце. Оно сегодня должно быть. Он говорит, искусственное — не считается».
Он прочитал статью внимательнее. Девочка утонула в реке, пытаясь поймать отражение заката — того самого, последнего натурального заката перед установкой искусственного солнца. Родители, обезумев от горя, устроили в доме пожар. Дом уцелел, но семья исчезла. А тень девочки, её последнее ожидание того самого, настоящего солнца, прилипла к месту, где она его ждала — у фонарного столба на набережной, откуда был лучший вид на реку.
Она ждала не родителей. Она ждала солнца. Настоящего. Искусственный свет был для неё мукой, подделкой. Поэтому зеркала причиняли ей боль.
Марк стоял перед выбором. По инструкции, он должен был вызвать усиленный отряд с более мощными излучателями и «выжечь» аномалию, даже если для этого придётся повредить стену. Или… он мог сделать то, чего не делал ни один Зеркальщик. Он мог попытаться ей помочь.
У него была безумная идея. На складе службы хранились старые, списанные зеркала — те самые, что использовались до установки централизованного искусственного солнца, линзы Френеля для фокусировки настоящего солнечного света. Они были бесполезны в повседневной работе. Но сейчас…
Он вернулся на склад ночью, тайком. Взял одно зеркало, большое, в трещинах, но целое. Установил его на крыше заброшенного дома на рассвете, нацелив на то место, где тридцать лет назад садилось настоящее солнце. Расчеты были грубыми, по памяти из старых учебников. Шансов почти не было.
Он спустился к тени. Она была слабее, почти прозрачной. Борьба с зеркалами и постоянное воздействие искусственного света истощали её.
— Сегодня, — прошептал он. — Сегодня ты увидишь его. Настоящее. Я попробую.
Тень замерла.
Марк ждал. Искусственное солнце уже начало свой путь по небу, но он отключил ближайший фонарь, чтобы его свет не мешал. Он молился, чтобы облака разошлись.
И случилось чудо. Не полноценный закат. Луч. Один-единственный, золотой, тёплый луч пробился сквозь разрыв в облаках на западе. Он упал на старое зеркало на крыше. Зеркало, дрожа, поймало его и, искривив, отразило вниз, на набережную. Пятно золотого, живого света легло на асфальт прямо рядом с тенью.
Тень вздрогнула. Она потянулась к свету. Её очертания стали мягче, теплее. «Слёзы» перестали течь. Она медленно двинулась и… ступила в пятно света.
И тогда произошло невозможное. Тень не растворилась. Она осветилась. Из чёрного силуэта она превратилась в силуэт из золотистого, тёплого света. На мгновение Марку показалось, что он видит не тень, а девочку, Лиду, которая улыбается и машет ему рукой. Она смотрит не на него, а вглубь того золотого луча, будто видит в нём долгожданный закат, реку, родителей.
Луч погас. Облако снова закрыло солнце.
На асфальте не осталось ничего. Ни тени, ни светового силуэта. Только обычный, серый асфальт.
Марк отключил зеркало и убрал его. Он составил отчёт: «Аномалия самоустранилась вследствие естественной деградации». Ему не поверили, но доказать обратное не могли. Дом на набережной всё равно снесли, построив на его месте паркинг.
Но с тех пор Марк изменился. Он по-прежнему ловил дикие тени. Но теперь он смотрел на них иначе. Он искал в них не аномалию, а историю. Иногда он не уничтожал их, а просто отводил в тихое место, где искусственный свет не достигал их так яростно. Он стал плохим Зеркальщиком, но хорошим хранителем.
А по ночам, когда город засыпал под ровным светом искусственных луны и звёзд, он иногда приходил на ту набережную. И ему казалось, что где-то на краю восприятия, в самой глубокой тени от нового паркинга, теплится крошечное, золотистое свечение. Как воспоминание о настоящем солнце. И о девочке, которая наконец-то дождалась своего заката. Не того, что был тридцать лет назад. А того, что стал возможным благодаря тому, что кто-то посмотрел на тень не как на врага, а как на потерявшуюся душу, которой просто нужно помочь найти дорогу домой. В свет, который не обжигает, а согревает. В память, которая не мучает, а успокаивает. В конец долгого, долгого ожидания.