— Ты квартиру продаёшь. — Вадим сказал это так, будто просил соль передать: буднично, уверенно, не сомневаясь, что сейчас всё сделают как надо.
Антонина даже не сразу подняла голову от ноутбука. За окном февраль был такой, как умеет только он: серый, мокрый, с кашей под ногами и ледяным ветром, который в подъезд залетает вместе с людьми и остаётся там жить. В квартире пахло жареной картошкой, кот сидел у батареи и смотрел на Антонину так, будто понимал: сейчас опять начнутся разговоры, после которых ему обязательно перепадёт стресс и пустая миска.
— Чего? — Антонина сказала спокойно. — Повтори.
— Квартиру продаёшь. Или хотя бы меняешь на поменьше. — Вадим снял куртку, бросил на стул, ключи от своей старой машины положил на тумбу так, будто это не ключи, а аргумент. — Маме надо сделать нормальные условия. У неё там… ну ты знаешь. Всё сыпется. Ей тяжело.
— Мне тоже тяжело. — Антонина закрыла ноутбук. — Только почему-то мне никто “нормальные условия” не обеспечивает. Я сама как-то справляюсь, представляешь?
— Тонь, не заводись. — Вадим вздохнул так, будто он уже устал, хотя ещё толком не начал. — Ты же понимаешь, мама одна. А ты… у тебя всё есть.
— У меня есть квартира, да. — Антонина кивнула. — Моя. И она “есть” потому, что я не разбрасывалась, как вы с твоей мамой.
— Вот начинается… — Вадим сморщился. — “Моя, моя”. Мы семья вообще-то.
— Семья? — Антонина чуть усмехнулась. — Семья — это когда двое решают вдвоём, а не когда один приходит и объявляет, что другой должен отдать своё имущество, потому что “маме надо”.
— Тоня, ну ты послушай. — Вадим сел на край дивана, как будто собирался вести переговоры. — У мамы кухня — ты сама видела. Всё старое. Ей стыдно даже людей позвать. И у неё ремонт. Уже третий год. Денег не хватает. Если ты продашь квартиру, мы купим поменьше, зато маме хватит. Она сделает нормально, перестанет мучиться.
— А мы, значит, начнём мучиться? — Антонина посмотрела на него ровно. — Или ты думаешь, что мне кайф жить “поменьше”, потому что твоей маме “стыдно людей позвать”?
— Ты опять на маму наезжаешь. — Вадим повысил голос на полтона. — Она всю жизнь пахала, одна меня подняла. Она заслужила.
— Она заслужила жить по средствам. — Антонина отодвинула чашку. — И ещё она заслужила перестать считать чужие деньги своими.
Вадим поджал губы.
— Ты прям как чужая, честное слово. — Он поднялся, походил по комнате, будто искал поддержку у мебели. — Я не понимаю, чего тебе жалко. У тебя же ещё накопления были. На машину. На какую-то там новую.
— На мою. — Антонина сказала сухо. — На ту, которую я себе купила. И ты в курсе. Или уже забыл?
— Вот это ты тоже зря… — Вадим махнул рукой. — Купила и радуешься. А мама как жила в развале, так и живёт.
— Слушай, ты сейчас себя слышишь? — Антонина наклонилась вперёд. — Ты мне предъявляешь, что я купила себе машину на свои деньги. А твоей маме, по твоей логике, надо не просто помочь, а поставить её выше нас. Выше меня. Выше моего будущего.
— А какое у тебя будущее, если ты семью разрушаешь? — Вадим резко повернулся. — Ты чего добиваешься? Чтобы я к маме ушёл? Так я уйду.
— Ты уже там. — Антонина произнесла это тихо. — Просто физически ещё тут.
Он посмотрел на неё зло.
— Тонь, не перегибай.
— А ты не перегибай. — Антонина встала. — Мою квартиру продавать никто не будет. Точка. А дальше… дальше зависит от тебя.
— От меня? — Вадим усмехнулся. — Это от тебя зависит. Ты упрёшься — и всё. Ты всегда упрёшься.
— Я упираюсь, когда меня пытаются продавить. — Антонина пожала плечами. — Нормальная реакция.
В этот момент зазвонил телефон. Антонина даже не смотрела на экран — и так было ясно.
— Ну возьми, — сказал Вадим, и в голосе у него было что-то торжествующее. — Мама.
Антонина взяла. Поставила на громкую.
— Тонечка, привет! — Людмила Сергеевна говорила бодро, как человек, который уже всё решил. — Вадим сказал, вы там обсуждаете… Ну, правильно обсуждаете. Я вот что думаю: вам бы квартиру продать. Вам молодым проще начать заново, а мне в нормальные условия надо. У меня здоровье, давление, суставы. Я не могу в этом жить.
Антонина слушала и ощущала, как у неё внутри всё выравнивается, становится холодным и ясным. Вот оно. Не “помочь”, не “одолжить”, не “давай подумаем”. А прямым текстом: “вам бы продать”.
— Людмила Сергеевна, — Антонина сказала спокойно, — вы сейчас мне предлагаете отдать вам мою квартиру?
— Не отдать. — Свекровь хмыкнула. — Не драматизируй. Продать, купить поменьше. А разницу — в ремонт. Это же разумно.
— Разумно для вас. — Антонина кивнула. — Для меня — нет.
— Тоня, ну что ты такая… — у свекрови голос стал учительский. — Эгоистичная. Семья должна помогать. Имущество должно работать на семью.
— На семью — да. — Антонина посмотрела на Вадима. — Только у вас “семья” — это вы двое. А я где-то сбоку, как кошелёк.
— Ты сейчас меня обижаешь. — Людмила Сергеевна втянула воздух. — Я, между прочим, мать. Я тебя приняла, терпела, не лезла…
Антонина коротко усмехнулась.
— Не лезли? Людмила Сергеевна, вы сейчас с моего телефона пытаетесь продать мою квартиру. Это у вас называется “не лезла”?
— Да ты что себе позволяешь! — свекровь мгновенно перешла на визг. — Ты мужа настраиваешь против матери! Ты разрушишь семью! Ты вообще понимаешь, что без Вадима ты кто? Одна в своей квартире сидеть будешь!
— Лучше одна, чем в вашей компании. — Антонина отключила звонок.
Вадим уставился на неё так, будто она при нём разбила икону.
— Ты маму сейчас унизила. — Он говорил тихо, но голос дрожал. — Ты понимаешь это?
— Я себя защищаю. — Антонина взяла со стола свой паспорт и положила в сумку. — И знаешь что? Давай без театра. Ты пришёл с требованием. Потом подключилась твоя мама. Теперь у меня есть простой вопрос: ты где жить хочешь?
— Что значит “где”? — Вадим дернулся. — Я тут живу. Это мой дом тоже.
— Нет. — Антонина покачала головой. — Это мой дом. Ты здесь жил со мной, пока мы были парой, а не “сын с мамой против жены”.
— Ты меня выгоняешь? — Вадим сделал шаг вперёд.
— Да. Сегодня. — Антонина сказала ровно, будто называла дату в календаре. — Собирайся.
— Ты с ума сошла. — Он усмехнулся, но смех получился пустой. — Ты пожалеешь.
— Может быть. — Антонина кивнула. — Но не так, как раньше.
Вадим метнулся в комнату, вытащил спортивную сумку, начал бросать туда вещи. Нарочно громко, нарочно резко — чтобы было “как в кино”. Кот ушёл под диван.
— Тонь, ну ты же понимаешь… — Вадим остановился в дверях спальни. — Мы могли бы нормально всё решить.
— Нормально — это когда ты приходишь и говоришь: “Мне важно помочь маме, давай подумаем, как”. — Антонина смотрела прямо. — А ты пришёл и сказал: “Ты продаёшь”. Всё. Нормально ты уже выбрал.
Через десять минут он стоял в прихожей с сумкой. Дверь открылась — не от Антонины. Людмила Сергеевна уже была тут. Как всегда: быстро, вовремя, на чужом пороге — хозяином.
— Ты что творишь?! — свекровь даже не сняла сапоги. — Ты мужа выгоняешь?! В феврале, на мороз?! Да ты…
— На улице плюс один и жижа под ногами. — Антонина устало посмотрела на неё. — Не мороз. И он не сирота. У него есть вы.
— Да как ты смеешь! — Людмила Сергеевна ткнула пальцем. — Это ты его довела! Ты…
— Всё. — Антонина подняла руку. — Разговор окончен. Вадим, ключи.
— Я не отдам! — Вадим вспыхнул.
— Отдашь. — Антонина не повысила голос, но в нём стало такое, что Вадим замер. — Иначе завтра я вызываю участкового и меняю замок при свидетелях. Выбирай.
Вадим вынул ключи, положил на тумбу. Людмила Сергеевна шумно втянула воздух, будто собиралась ещё что-то сказать, но Антонина открыла дверь.
— Проход свободен.
Они вышли. Не хлопнув дверью — хлопнула сама жизнь, где Антонина была удобной. Кот вылез, сел посреди прихожей и посмотрел на неё, как на человека, который наконец сделал правильное.
Антонина прислонилась к стене и впервые за долгие месяцы почувствовала не радость и не горе — тишину. Настоящую.
Телефон тут же пискнул. Сообщение от Вадима:
«Ты ещё приползёшь. Без меня ты никто».
Антонина прочитала, не ответила. Положила телефон экраном вниз.
А через пару часов пришло другое сообщение — уже с незнакомого номера:
«Уведомляем о задолженности. Просим связаться для урегулирования».
Антонина медленно подняла голову. Квартира была её. Машина — её. А вот ощущение, что в чужие дела она всё равно уже вляпалась, вернулось мгновенно.
— Так… — сказала она вслух. — Значит, вы не только жить красиво хотите. Вы ещё и на меня что-то повесили.
Утром Антонина не побежала звонить Вадиму. Раньше бы побежала — на нервах, с криком: “Что происходит?” А теперь она сделала чай, достала папку с документами и начала проверять всё подряд, как человек, который вдруг понял: доверие — это роскошь, а не обязанность.
— Так… — она пробормотала, листая бумаги. — Вот кредитка моя. Вот автокредит — норм. Вот коммуналка.
Телефон опять пискнул. То же самое, только жёстче. Сумма — неприятная. Название организации — какое-то слишком бодрое.
Антонина набрала номер.
— Доброе утро, — сказала она так ровно, что сама удивилась. — Мне пришло сообщение о задолженности. Объясните, что это.
На том конце сначала говорили официально, потом стали осторожнее.
— Договор оформлен онлайн. Подтверждение — кодом. Дата — ноябрь.
— Ноябрь? — Антонина прищурилась. — У меня в ноябре ничего не оформлялось.
— Подтверждено с вашего номера.
Антонина молчала две секунды. Потом спросила:
— А адрес там какой?
Назвали её адрес. Её квартиру.
Она положила трубку и посмотрела на телефон. В ноябре Вадим ещё жил здесь. В ноябре Людмила Сергеевна “заходила на чай” каждую неделю. В ноябре Антонина оставляла телефон на кухне, когда шла в душ. И никто, конечно, “не лез”.
Антонина оделась и поехала туда, куда Вадим “временно” ушёл — к маме. Двор у Людмилы Сергеевны был такой же февральский: грязный снег, серые сугробы, запах мокрой собаки и подъезд, где всегда пахло капустой и чужими духами.
Дверь открыл Вадим. Сразу, будто ждал.
— А, приехала. — Он попытался улыбнуться. — Что, поняла, что перегнула?
Антонина сняла перчатки, прошла на кухню и села. Не приглашая.
— Я не за примирением, Вадим. — Она положила телефон на стол. — Я по делу. Что за долг на моё имя?
Вадим замер.
— Какой долг?
— Не играй. — Антонина сказала тихо. — Онлайн-договор. Подтверждение кодом. С моего номера. Адрес — мой. Это твоя работа или мамина?
Из комнаты вышла Людмила Сергеевна, как по сигналу. В халате, с кружкой, со взглядом: “Ну вот, пришла”.
— Что за тон? — свекровь прищурилась. — Ты сюда с претензиями? В чужой дом?
— Я пришла понять, почему на меня повесили чужие обязательства. — Антонина посмотрела на неё прямо. — И не надо мне про “тон”. Вы деньги умеете считать лучше любого бухгалтера.
Вадим резко выдохнул.
— Мама брала. — сказал он наконец. — Но она сказала, что ты в курсе. Что ты разрешила. Что потом закроете.
Антонина медленно повернулась к нему.
— Ты сейчас серьёзно? — голос у неё стал очень спокойным. — Ты поверил словам мамы и даже не спросил меня?
— Она плакала, Тонь. — Вадим заговорил быстрее. — У неё там… ну… коллекторы, давление, она сказала, что ей срочно надо перекрыть. Я думал…
— Ты думал, что я опять проглочу. — Антонина кивнула. — Потому что я удобная. Потому что я “не хочу скандалов”. Ты это любишь, да? Чтобы не было скандалов, но были деньги.
Людмила Сергеевна поставила кружку на стол с таким стуком, будто печать поставила.
— Не надо на меня наговаривать! — сказала она громко. — Я брала не для себя. Для семьи. Чтобы всем было лучше.
— Всем — это кому? — Антонина повернулась к ней. — Вам лучше. Вадиму спокойнее. А мне — долг. Отличная арифметика.
— Ты бессердечная. — Свекровь поджала губы. — Я старый человек. Я не должна жить в развале.
— Тогда живите по своим деньгам. — Антонина поднялась. — Я иду писать заявление. И в банк. И юристу. И делайте, что хотите, только меня в это не втягивайте.
Вадим вскочил.
— Ты что, хочешь посадить мою мать?!
Антонина посмотрела на него долго.
— Я хочу перестать платить за вашу “семью”. — сказала она. — И ещё, Вадим: ты мне больше никто. Ты это сам выбрал, когда решил, что мной можно распоряжаться.
Она ушла. Сзади что-то кричали: про неблагодарность, про “ты ещё пожалеешь”, про “тебя никто терпеть не будет”. Антонина шла по лестнице и думала только одно: “Вот так люди и живут — не любовью, а тем, кто кого дожмёт”.
Следующие недели были как холодный душ. Заявления, переписка, выписки. Людмила Сергеевна звонила — уже не медовым голосом, а злым.
— Ты решила нас утопить? — кричала она в трубку. — Ты думаешь, тебе это сойдёт с рук?!
— Я думаю, что вы привыкли жить чужими руками. — Антонина отвечала ровно. — И теперь удивляетесь, что руки отдернули.
— Вадим без тебя пропадёт! — свекровь давила тем, что всегда работало. — Он же мужчина, ему поддержка нужна!
— Пусть вы его и поддерживаете. — Антонина отключала и блокировала.
Вадим пытался “разговаривать”. Сначала письмами: “Давай без органов, решим по-тихому”. Потом звонками: “Тонь, ну ты же умная, ну зачем грязь”. Потом начал давить: “Ты не думаешь о последствиях”.
Антонина однажды ответила:
— Вадим, последствия — это не когда я защищаю себя. Последствия — это когда вы решили, что я должна за вас расплачиваться. Вот там и началось.
Развод прошёл быстро. Бумаги были на её стороне, квартира — оформлена так, что даже очень злой человек не мог её “поделить”. На заседании Вадим сидел с лицом обиженного подростка. Людмила Сергеевна не пришла — “давление”. Давление у неё всегда включалось, когда не удавалось командовать.
Февраль тянулся, как мокрый шарф: тяжёлый, неприятный, но всё равно закончился. К марту Антонина поменяла замок, выбросила старый половик, который Людмила Сергеевна называла “приличным”, и купила новый чайник. Не потому что старый плохой, а потому что он был “их”.
Однажды, в начале марта, Антонина встретила Вадима у магазина. Он стоял у входа, мял в руках пакет с самым дешёвым хлебом. Без ключей-аргумента, без уверенности, без “ты продаёшь”.
— Тоня… — сказал он тихо. — Мне нужна помощь. Мама… ну… у неё проблемы. И у меня тоже.
Антонина посмотрела на него без злости. И это было страшнее любой злости.
— Вадим, — сказала она спокойно, — у меня теперь есть машина. И я научилась ездить только вперёд. А вы всё пытаетесь тащить меня назад, туда, где я должна.
Он хотел что-то ответить, но не нашёл слов. И впервые в жизни не нашёл их не потому, что “мама сказала”, а потому, что сказать было нечего.
Антонина прошла мимо, села в машину, завела двигатель. Двор был всё такой же: грязный снег, серое небо, мокрый воздух. Только внутри у неё было сухо и ясно.
Она выехала со двора и поймала себя на мысли: самое дорогое, что она себе купила за этот год, — не машина и не ремонт.
А привычку говорить “нет” без дрожи в голосе.
Конец.