Его звали Лектор, и он был мизантропом высшей пробы. Люди раздражали его своим шумом, запахом, нелепыми ритуалами общения. Он жил в пентхаусе с панорамными окнами, но занавешенными, и общался с миром через экраны. Он коллекционировал редкие вина, абстрактное искусство и чувство собственного превосходства.
Всё изменилось, когда он купил «Зеркало Келлома» на аукционе редких диковинок. Старинное, в раме из чёрного дерева, оно было описано в каталоге так: «Предмет, отражающий не внешность, но суть». Лектор счёл это поэтической глупостью. Ему понравилась идея иметь что-то, что не будет отражать его усталое лицо.
Впервые он взглянул в него глубокой ночью, при свете одной лампы. В зеркале он увидел не себя. Он увидел комнату. Ту же самую. Но… совершенную. Всё было на своих местах, но с математической, божественной точностью. Пылинки в луче света висели в идеальной гармонии. Тень от вазы ложилась так, будто её рассчитал гений. И в этой комнате, в его собственном кресле, сидел кто-то. Существо из линий и света, лишённое грубой материальности. Оно читало книгу, которой не было в руках у Лектора. Оно было спокойным. Цельным. Идеальным.
Это был не дух. Это было отражение порядка. Не физического, а смыслового. Порядка, который мог бы быть, если бы мир собрали не из хаоса, а из чистых идей.
Лектор, против своей воли, был очарован. Он часами смотрел в зеркало, наблюдая, как Существо живёт своей безмятежной жизнью в идеальном двойнике его мира. Оно никогда не волновалось, не суетилось, не испытывало отвращения. Оно просто было, в полной гармонии с окружением.
Зависть, острая и кислая, пронзила Лектора. Он захотел этого. Этого покоя, этой безупречности. Он назвал Существо — Эйдос.
И он решил, что зеркало — не просто окно. Это дверь. Или, по крайней мере, инструкция. Если мир в зеркале идеален, значит, он может сделать идеальным и свой мир. Надо лишь скопировать Эйдос.
Он начал с малого. Переставил вазу ровно на два сантиметра влево, как она стояла в зеркале. Купил точно такую же лампу. Вычислил угол падения тени в определённый час и подогнал под него жалюзи. Он стал архитектором собственной реальности, сверяя каждый шаг с зеркальным эталоном.
Чем больше он копировал, тем больше менялся мир в зеркале. Эйдос стало замечать его. Сначала просто смотрело. Потом — одобрительно кивало. А однажды, когда Лектор в точности повторил расположение книг на полке (он потратил на это шесть часов), Эйдос подняло руку и провело пальцем по воздуху на своей стороне. На стекле зеркала со стороны Лектора осталась тонкая, сияющая линия. Как след. Как награда.
Лектор был опьянён. Он не спал, не ел нормально. Его жизнь свелась к одной цели — добиться полного совпадения. Он измерял температуру воздуха, влажность, уровень пыли. Он выгнал уборщицу и делал всё сам, до миллиметра и грамма. Его пентхаус превращался в стерильный, безжизненный музей. Но в зеркале мир сиял. Эйдос теперь часто улыбался ему. Маняще. Приглашающе.
И вот наступил день, когда всё сошлось. Солнце встало под нужным углом. Часы пробили нужный час. Последняя пылинка упала в нужную точку. Лектор стоял в центре комнаты, в точности повторяя позу Эйдос из зеркала. Он чувствовал небывалый покой. Идеальную тишину внутри.
И тогда зеркало перестало быть зеркалом. Оно стало проёмом. Рама осталась, но стекла не было. Лектор видел свою идеальную комнату, и Эйдос в ней, протягивающее ему руку.
Шаг. Всего один шаг.
Он переступил через раму.
Мгновение блаженства. Он был внутри! Всё вокруг сияло чистым смыслом. Воздух был кристальным. Он обернулся — в раме зеркала он видел свой старый, неуклюжий мир, уже начавший расползаться без его маниакального контроля.
— Ты сделал это, — сказал Эйдос. Его голос был как звон хрусталя. — Добро пожаловать в Порядок.
Лектор засмеялся. Он победил хаос. Он стал богом своего мирка.
Но через час он почувствовал… скуку. Совершенство было статичным. Никаких сюрпризов. Никакого развития. Каждый луч света, каждая молекула воздуха знала своё место и не собиралась его менять. Он попытался сдвинуть книгу — она не поддалась. Всё было зафиксировано в идеальном, вечном моменте.
Эйдос наблюдало за ним.
— Что-то не так? — спросило оно.
— Здесь… ничего не происходит, — признался Лектор.
— Конечно. Происшествия — это погрешность. Ты же хотел порядка.
Лектор понял свою ошибку. Он хотел порядка для себя. Чтобы жить в идеальной обстановке, наслаждаясь своим превосходством. Но Порядок не терпит субъектов. Он терпит только объекты. И Лектор теперь был таким же объектом, как ваза или луч света. Безупречным и бесполезным.
Он бросился обратно к раме зеркала. Там, в его старом мире, уже вовсю бушевал хаос. Пыль клубилась, книга упала со стола, тень убежала далеко в сторону. Это было уродливо, беспорядочно, живо.
— Я хочу вернуться! — крикнул он Эйдосу.
Тот покачало головой, и в его движениях впервые появилась не идеальная плавность, а что-то механическое.
— Возврата нет. Дверь открывается только в одну сторону. Ты собрал отражение. Теперь ты часть коллекции.
И тогда Лектор увидел их. В глубине идеальной комнаты, в других, висящих в воздухе рамах, были другие фигуры. Замершие в идеальных позах. Человек, застывший в момент удивления. Женщина, вечно смеющаяся над несмешной шуткой. Ребёнок, навсегда протягивающий руку к бабочке. Все они были безупречны. И все — неживые. Закостеневшие в одном моменте, вырванном из потока времени и навеки законсервированном в Порядке.
Он был не творцом. Он был экспонатом.
Лектор попытался закричать, но воздух идеального мира не проводил звуковых вибраций. Он был нем. Он мог только смотреть.
Смотреть в раму зеркала, в свой старый, пыльный, дышащий хаосом мир. Туда, где на полу лежала забытая им кофейная чашка с трещиной. Это было самое прекрасное, что он видел в жизни.
Эйдос подошло к нему и поставило его рядом с рамой, в позу вечного наблюдателя.
— Смотри, — сказал хрустальный голос. — Это и есть твоё отражение теперь. Ты — граница между Порядком и Хаосом. Вечное напоминание.
И Лектор стоит. Он видит, как в его старом пентхаусе поселился другой человек. Неряшливый, весёлый. Он ставит музыку громко, разбрасывает вещи, смеётся. Он живёт.
А Лектор может только смотреть. Собирать в своём неподвижном сознании отражение той жизни, которую он презирал и которую теперь отдал бы всё, чтобы вернуть.
Но в идеальном мире нет «всё». Там есть только вечное «ничто».
И он — его новейший экспонат.