Дверь в мою квартиру дрогнула от тяжёлого удара. Не звонок — именно глухой удар кулаком или плечом. Ещё секунда — и он повторился.
Я открыл. На площадке стоял Виктор Петрович с четвёртого этажа. Его лицо, обычно невозмутимое, было искажено яростью. На лбу вздулась синяя вена. Полосатая домашняя футболка и спортивные штаны промокли насквозь, потемнели и прилипли к телу.
— Ну наконец то — выдохнул он хрипло, и брызги слюны блеснули в связи с лампочки. — Из-за вас весь подъезд затопило, а вы просто уехали!
За его спиной виднелась Анна, его жена. На ней был старый махровый халат, тоже мокрый по низу. Она не плакала, просто стояла, скрестив руки на груди, и смотрела куда-то мимо меня. С лестничной клетки тянуло тяжёлым запахом сырой штукатурки, мокрого дерева и чего-то затхлого, погребного.
Я онемел на секунду, пытаясь осознать этот вихрь.
— Что? — только и смог выдавить я. — Я… я только что с работы вернулся. Чемодан ещё не разобрал.
— Не ври в глаза! — Виктор Петрович сделал шаг вперёд, и я инстинктивно отступил в прихожую. Он ткнул мокрым пальцем в сторону коридора, ведущего к ванной. — Твоя раковина! Гофра лопнула! Вода лилась двое суток без перерыва! Ко мне на кухню, в зал! Потолок в гостиной рухнул! А ты взял и смотался!
В этот момент снизу, с третьего этажа, донёсся пронзительный, визгливый голос, который знал весь подъезд.
— Виктор Петрович! Что у вас там опять?! У меня на кухне с потолка ручьём течёт! Ковёр в прихожей плавает! Это безобразие!
Людмила Семёновна. Её голос, всегда звучавший как натянутая струна, сейчас звенел истерикой. Он прорезал этот кошмар, как нож, и вонзился мне прямо в виски. У меня закружилась голова. Я облокотился о косяк двери, чувствуя, как пол уходит из-под ног. И в этой пустоте всплыло воспоминание. Чёткое, как фотография. Тот вечер три дня назад. И моя роковая, простая как гвоздь, ошибка.
Звонок раздался поздно, я уже собирался спать. На экране — «мама».
— Дима, — её голос звучал сдавленно, будто она говорила, зажав рот ладонью. — Приезжай. Срочно. Отец опять за своё. Про дачу, про завещание. Собрал твоего дядю Славу и тётю Галю, сидят тут, пьют. Говорит, нужно всё делить при жизни, а то я, чужая, всё присвою.
У меня в животе похолодело и сжалось. «За своё» у отца начиналось после второй бутылки портвейна с братом. А делить-то было нечего. Старая, недостроенная дача в шестистах километрах, которую он начал двадцать лет назад и забросил. И трёхкомнатная квартира в панельной девятиэтажке, за которую ещё не выплачена ипотека. Моя ипотека. Которую я оформил на них пять лет назад, когда у отца случился микроинсульт и он потерял работу.
— Мам, я не могу сорваться вот так. У меня проект на работе, сроки горят.
— А я могу? — её шёпот сорвался в тихий крик. — Мне здесь жить! Он уже второй час орет, что выгонит меня на улицу, потому что я не мать его детей! Что всё завещает своей «настоящей» родне! Приезжай, поговори с ним. Он тебя хоть как-то слушает!
Он меня не слушал. Он никогда не слушал никого, кроме собственного гнева. Но в голосе матери была такая беспомощная, детская растерянность, что сердце сжалось.
— Хорошо, — сказал я, чувствуя, как на плечи ложится знакомая тяжесть. — Приеду завтра утром. На пару дней максимум.
Перед сном я, по старой привычке, пошёл проверять краны. В ванной, нагнувшись, я увидел под раковиной маленькое тёмное пятно на стыке пластиковой гофры и сифона. Размером с двухрублёвую монету. Я провёл по нему пальцем — сухое. «Слегка подтекает по соединению, — констатировал я про себя. — Нужно в выходные купить новую гофру и герметик. Или вызвать сантехника».
Об этом я сказал Свете, когда она, усталая, пришла с дежурства (она работала медсестрой). Она слушала, разогревая ужин, не оборачиваясь.
— Опять к родителям? — её голос был плоским, без эмоций.
— ЧП семейного масштаба. С ипотекой опять, отец скандалит.
— А у нас что, не семейное? — она повернулась, и я увидел в её глазах ту же усталость, что копилась и во мне. — У нас через три недели платёж за машину. И за эту квартиру, если ты забыл, мы тоже аренду платим. А не летаем туда-сюда через неделю, как на пожар.
— Это не «пожар», это родители! У них проблемы!
— А у нас их нет? — она повысила голос. — Мы год назад хотели съездить в санаторий, чтобы я могла отдохнуть! Хотели начать думать о ребёнке! Но нет — вечно твои родители, их долги, их дача, их земельные споры с соседями!
— Он не «земельный спор», он мой отец! — огрызнулся я.
— А я твоя жена! — она выкрикнула это, и сразу на её глазах выступили слёзы. — И я уже не знаю, где в этой жизни наше место. Всё время где-то между твоими родственниками и чужими проблемами.
Я вздохнул, проводя рукой по лицу. Усталость накатила волной.
— Свет, пожалуйста, не сейчас. Я уже всё решил. Поеду на два дня, поговорю, улажу и вернусь. Всё.
Она смотрела на меня ещё секунду, потом беззвучно выдохнула, пожимая плечами.
— Как знаешь. Только сделай одно. Предупреди соседей, что уезжаешь. На всякий случай.
— Какой случай? — я короткие видео.
— Мало ли! Вдруг опять с этими твоими трубами. Помнишь, год назад подтопило того парня с пятого?
Я помнил. Тогда лопнул шланг подачи воды на стиральную машину. Я был дома, услышал шипение, успел перекрыть воду. Парень сверху отделался парой мокрых пятен на потолке и испорченным настроением. Я отдал ему пять тысяч на ремонт.
— Сейчас ничего не лопнуло! — раздражённо сказал я. — Я же проверил. Пятнышко сухое, микроскопическое. За два дня ровно ничего не случится.
— Дима…
— Хватит, Свет! — я прервал её, чувствуя, как терпение лопнуло. — У меня и так голова раскалывается! Не создавай ещё проблем!
Она замолчала. Просто отвернулась и ушла в спальню, тихо прикрыв за собой дверь. Больше мы в тот вечер не разговаривали.
Утром я уехал, хлопнув входной дверью. Не сказав ни слова соседям. Не заглянув в строительный за новой гофрой. Даже не подойдя к стояку, чтобы просто перекрыть воду на время отъезда на нашем ответвлении. В голове крутилась простая, успокаивающая мысль: «Всего на два дня. Ничего страшного не успеет произойти».
Отношения с соседями снизу всегда были ровными, но прохладными. Виктор Петрович и Анна — пенсионеры, жившие в этом доме со времён его постройки. Их квартира была их крепостью, вылизанной до блеска. Когда мы заселялись, они принесли нам пирог с капустой. Виктор Петрович тогда сказал, хлопнув меня по плечу:
— Молодые, живите. Только тише. У нас тут не казарма.
Мы старались. Но старый дом имел свойство передавать все звуки. Скрип половицы, гул стиральной машины, наши приглушённые споры о деньгах и моих частых поездках «на родину» — всё это, наверное, было слышно внизу.
Раз в несколько месяцев раздавался характерный стук ручкой швабры или чем-то тяжёлым в их потолок. Это означало, что мы слишком громко топаем или затеяли уборку позже десяти вечера. Я спускался, извинялся. Он кивал, бурча что-то вроде «ладно, бывает».
А потом случился тот инцидент со шлангом. И на следующий день в лифте Виктор Петрович, глядя куда-то в сторону, сказал:
— Водные процедуры закончили? У нас тут не аквапарк. Ремонт делали не вчера.
Я снова извинился, чувствуя себя виноватым школьником. Я тогда поклялся себе быть очень внимательным ко всему, что связано с водой. Но клятвы, упомянутые в тишине самому себе, имеют свойство растворяться в повседневной суете, особенно когда эта суета состоит из звонков коллекторов по родительской ипотеке и ночных ссор с женой.
Поездка к родителям началась как обычно: долгая дорога на автобусе, тяжёлые мысли. Дача встретила меня тишиной и запустением. Отец сидел на покосившейся веранде, уставившись в заросший бурьяном огород. Рядом на столе стояла пустая бутылка из-под портвейна.
— Приехал, — хрипло бросил он, не поворачивая головы. — Прокурор. За мачеху вступиться.
— Пап, давай без этого. Поговорим нормально.
— О чём? — он повернулся. Его глаза были красными и мутными. — О том, что ты, мой родной сын, им деньги шлёшь? На мою же квартиру платишь? А своей сестре, моей кровиночке, ни копейки? Она приедет, внуков привезёт, а тут всё тебе чужому достанется!
Сестра. Дочь отца от первого, давно распавшегося брака. Она жила за тысячу километров, появлялась раз в пять лет, всегда требуя свою «законную долю» в несуществующем наследстве.
— Какая доля, пап? — устало спросил я. — Ты ещё пятнадцать лет будешь выплачивать за эти стены! Там нет никакой доли, там одни долги!
— А ты поможешь! — он ударил кулаком по ветхому столику, и тот жалко затрещал. — Ты обязан! А ей — ни-че-го! Понял? И дачу свою я ей отпишу. Пусть продаёт и деньги забирает. Всё равно мне тут никто не нужен.
Тут из дома вышла мама. Она не плакала. Её лицо было спокойным, почти отстранённым, и это спокойствие было страшнее любой истерики.
— Пусть пишет завещание, — тихо, но чётко сказала она. — Я завтра же подаю на разрыв брака. И съезжаю. Жить здесь больше не могу. Не хочу.
И случилось неожиданное. Отец не взорвался новой тирадой. Он замер, потом медленно обхватил голову руками. Его плечи затряслись.
— Не уезжай… — прошептал он, и голос его сломался. — Прости… Я дурак… Совсем с катушек съехал…
Он плакал. Тихо, по-стариковски беспомощно. Мама постояла секунду, потом подошла и села рядом, положив руку на его согнутую спину. Они сидели так вдвоём на разваливающейся веранде, а я стоял в двух шагах и смотрел. И почувствовал странное, щемящее облегчение. Может быть, это и есть тот самый кризис, после которого всё изменится? Может, этот срыв отца — начало чего-то нового, не войны, а хрупкого перемирия? Они разберутся. А я… я вернусь домой. К Свете. Мы поговорим. Куплю новую гофру, вызову мастера. Начнём жить своей жизнью, а не вечными долгами и спасениями.
Эта надежда, слабая и трепетная, согрела меня всю обратную дорогу. Она продержалась ровно до того момента, пока я не вставил ключ в замок своей квартиры и не услышал за спиной тяжёлые, мокрые шаги.
— Идём, — уже без крика, но с ледяной интонацией приказа сказал Виктор Петрович. — Смотри.
Его квартира была похожа на кадр после наводнения. В прихожей хлюпало под ногами — линолеум вздулся волнами. В гостиной мой взгляд сразу выхватил зияющую чёрную дыру в потолке, диаметром с метр. Из неё свисали клочья мокрой штукатурки, куски бетона и торчала ржавая арматура. Под дырой на полу лежала груда этого мусора, размокших обоев с цветочным узором и обломков потолочного багета. Вода стояла на паркетном полу, покрывая его тонким, блестящим слоем. Страшный запах сырости, мокрой пыли и грибка бил в нос.
На кухне ситуация была немногим лучше. Над раковиной огромное мокрое пятно расползлось по потолку, с него медленно, с интервалом в несколько секунд, падали тяжёлые капли прямо в подставленный таз. Звук «кап-кап» был невыносимо монотонным.
Людмила Семёновна, не заходя внутрь, стояла в дверях своей квартиры этажом ниже. Её лицо было бледным от гнева.
— И у меня полная катастрофа! — почти визжала она. — Вся кухня залита! Дорогой венецианский потолок — в пузырях! Ковёр в прихожей испорчен безвозвратно! И я знаю, кто за всё ответит!
Я стоял посреди этого апокалипсиса, и слова застревали в горле. Мои два дня. Моя поездка «уладить дела». Моё легкомысленное «ничего не случится». Оно обернулось вот этим. Полным разрушением чужого, нажитого годами, дома. Я представил, что чувствовали эти люди, возвращаясь домой и видя, как с их потолка льётся вода. Как рушится то, что они берегли. Меня затопило волной такой острой стыдной жалости к ним и отвращения к себе, что я едва устоял на ногах.
Приехавший участковый и сантехник из ЖЭКа лишь разводили руками. Акт составили быстро. Сантехник, пахнущий махоркой, цокая языком, сказал, обводя взглядом комнату:
— Ну, хозяин, ты попал. Это тебе в копеечку влетит. Тут только на материалы, я гляжу, тысяч сто пятьдесят. А работа… Ну, меньше двухсот не выйдет.
Двести тысяч. Цифра повисла в воздухе, тяжёлая и неоспоримая, как приговор. Стоимость нашей машины. Сумма, которую мы с Светой копили два года на первоначальный взнос за свою квартиру. Год моей жизни, отданный на уплату чужих долгов.
Я отвёл взгляд от дыры в потолке и посмотрел на Виктора Петровича. Он уже не кричал. Он сидел на единственном сухом стуле, принесённом с кухни, и смотрел в пол. Казалось, весь его гнев вытек вместе с водой, оставив лишь опустошение и усталость.
— Виктор Петрович, — начал я. Мой голос звучал тихо, но, к своему удивлению, твёрдо. — Вы правы. Я виноват. Полностью. Я оплачу всё. Весь ремонт. Всё, что потребуется.
Он медленно поднял на меня глаза. В них не было уже того животного презрения, лишь горькое недоумение.
— Оплатишь… — повторил он. — А где, интересно, возьмёшь? В кредит, опять? Опять в долги влезешь?
Его слова ударили в самое больное место. Но именно от этой боли во мне что-то переключилось. Щёлкнуло. Я больше не мог искать оправданий — усталости, проблем с родителями, старого дома. Я стоял перед фактом. Фактом своего разгильдяйства и его чудовищных последствий.
— Возьму. Заработаю.1.. — Квартиру нужно срочно просушить, иначе грибок пойдёт. Нужно найти нормальную бригаду, которая займётся этим завтра же. И вам с Анной Петровной нужно куда-то переехать на время ремонта. Я сниму квартиру. Я всем этим займусь. Прямо сейчас.
Не дожидаясь его ответа, я достал телефон. Позвонил знакомому, который занимался ремонтами. Объяснил ситуацию. Тот пообещал к утру прислать двух рабочих с промышленными тепловыми пушками. Потом я нашёл в интернете номер агентства недвижимости рядом с домом. Через двадцать минут, после короткого разговора, была забронирована небольшая однокомнатная квартира в соседнем доме на месяц. Предоплата была внесена с нашей общей с Светой карты. Это были последние наши значительные сбережения, отложенные на тот самый отпуск.
— Квартиру… на месяц? За свой счёт? — тихо, не веря своим ушам, переспросила Анна, которая всё это время молча стояла в стороне.
— Да, — кивнул я. — Пока здесь не будет безопасно и не начнётся нормальный ремонт. Это… моя ответственность.
Я не просил прощения. Я не оправдывался. Я начал действовать. И впервые за много лет это были действия не по спасению кого-то, а по ликвидации катастрофы, которую я сам и устроил.
Света приехала через час, вызванная моим коротким сообщением: «Срочно дома. Беда». Она вошла в залитую квартиру, окинула взглядом рухнувший потолок, мокрые стены, и её лицо на мигу исказилось от шока. Но она не сказала ни слова. Просто подошла к Анне.
— Давайте я помогу вам собрать вещи в сухое, что можно взять с собой, — сказала она мягко.
Анна кивнула, и они вдвоём ушли в спальню. Женская солидарность в бытовой катастрофе сработала мгновенно.
Я остался в зале с Виктором Петровичем. Мы стояли молча, слушая, как с потолка падает очередная капля.
— Куда это ты ездил-то? — спросил он, не глядя на меня.
— К родителям. Помочь разобраться. С ипотекой, с долгами… с наследством.
— Помог?
— Нет, — честно ответил я. — Ничем не помог. Только тут всё устроил.
Он кивнул, как будто так и думал.
— Родня… — произнёс он задумчиво. — Она как ржавая труба. Тихо точит, точит, а потом, бац, и потоп на всю жизнь. Знаю я это.
В его голосе не было уже злобы. Была какая-то усталая, горькая мудрость.
— Я им уже лет десять помогаю, — вдруг вырвалось у меня. — Кредиты на их ипотеку брал, проблемы решал. Думал, что обязан. Что это долг.
— А жене своей обязан? — он посмотрел на меня. — Себе обязан? Дому, в котором живёшь, обязан? Соседям обязан?
На эти вопросы у меня не было ответа. Точнее, ответ был, и он был страшно простым: я об этом просто не думал.
На следующий день приехали рабочие с огромными тепловыми пушками. В квартире стало шумно и жарко, как в сауне. Мы с Виктором Петровичем, молча, не глядя друг на друга, перетаскивали уцелевшую мебель в центр комнат, накрывали её плёнкой. Работала неловкость.
Через два дня, когда основные лужи исчезли, приехал прораб дать окончательную оценку. Он ходил, щупал стены, замерял площади и нахмурившись, вынес вердикт:
— Двести двадцать, минимум. Потолок сложный, стены просушивать, паркет, если не весь менять, то циклевать целиком. Обои, электрику проверять…
Я просто кивнул.
— Хорошо. Начинайте. Первый транш я переведу завтра.
Вечером того же дня мы с Светой сидели в нашей ещё не тронутой хаосом квартире. Я сказал, глядя в стол:
— Нам нужно продавать машину. И… скорее всего, съезжать отсюда. Снять что-то подешевле. На время, пока я не расплачусь с этим долгом.
Я ждал слёз, скандала, справедливых упрёков. Она молчала. Потом тихо сказала:
— Продавай. Машина — это просто вещь. А люди внизу… они живые. Им теперь в этом жить. Ты поступил правильно, что сразу взялся.
Она не сказала «я же тебя предупреждала». Не сказала «я говорила». Она просто была рядом.упомянутая. Мы снова стали командой. Не против кого-то, а перед лицом проблемы.
Прошла неделя. Ремонт у Виктора Петровича медленно, но начинался. Мы с Светой уже упаковали половину вещей, готовясь к временному переезду. Вечером в дверь постучали.
На пороге стоял Виктор Петрович. Один. В руках у него была синяя картонная папка.
— Можно на минуту? — спросил он без предисловий.
Мы пригласили его внутрь. Он сел на краешек стула, положил папку на стол.
— Я тут… пересмотрел кое-что, — начал он, открывая папку. Внутри лежала распечатка подробной сметы от прораба и ещё один, рукописный листок. — Вот официальная бумага. А вот… мои поправки.
Он вытащил тот самый рукописный лист. Многие пункты из подробной сметы на нём были решительно зачёркнуты красной шариковой ручкой. Рядом с ними стояли короткие пометки: «оставить, можно покрасить», «не менять, починить», «сделаем сами, материалы купим», «Анина идея — циклёвка вместо замены».
— Вышло… э-э… на восемьдесят пять, — сказал он, откашлявшись. — Ну, с материалами. Работа — отдельно, но я договаривался, там скидку дадут, я старого знаю.
Я смотрел на листок, на эти красные зачёркивания, и не мог понять.
— Виктор Петрович, я… я готов платить по полной. Это моя вина.
— Готов-то готов, — он махнул рукой. — А где возьмёшь, спрашивается? Опять в долговую яму? Я не сволочь, чтобы с человека последнее сдирать. Вижу я, что вы не в кусты. Машину продаёте, съезжаете. внушительный, головой понимаете, что натворили. Этого… за глаза хватит.
Он помолчал, перебирая уголки бумаг.
— У меня… сын был. Лет ваших. Тоже как-то… накосячил крупно. Не с водой, с деньгами фирменными. Скрывал, боялся. Потом всё вскрылось, долги… Мы тогда с ним… — он замолчал, сглотнув. — Мы тогда не разговаривали, а орали. Я его выгнал. Сказал, чтоб не позорил. Он ушёл. И… не вернулся. Уже двенадцать лет. Телефона не знаю даже.
Он поднял на меня взгляд, и в его старых глазах стояла такая невысказанная боль, что мне стало не по себе.
— Я тогда был прав, как ты сейчас виноват. А надо было… просто руку протянуть. Помочь выпутаться. Не помог. Теперь вот… каждый день думаю.
Он резко закрыл папку, как будто хлопнул дверью в прошлое.
— Так что хватит с вас этих восьмидесяти пяти. Рассрочку даю. Без процентов. Только, будь тебе не лень, впредь — воду перекрывай, если надолго. Это раз. И соседей ставь в известность. Это два. А то живёшь как в лесу.
Он встал, чтобы уйти. Я не нашёл слов. Просто встал и кивнул. Света, которая всё это время молча слушала, сказала тихо:
— Спасибо вам, Виктор Петрович. Большое человеческое спасибо.
— Да ладно, — он буркнул, уже отворачиваясь. — Живите давайте. Только головой думайте. И с роднёй своей… разберитесь. А то она тебя, как та вода, тихо с потолка, до конца разъест.
Он ушёл. Мы с Светой ещё долго сидели за столом, глядя на ту самую папку. Это была не просто скидка. Это была амнистия. Не полная — долг в восемьдесят пять тысяч всё ещё висел над нами дамокловым мечом. Но это был шанс. Шанс выкарабкаться, не сломав хребет. И самый дорогой урок в моей жизни, оплаченный не только деньгами, но и чужим горем и чьим-то запоздалым раскаянием.
Мы съехали с квартиры ровно через месяц. Временным пристанищем стала маленькая, но светлая студия в соседнем районе. Машину продали быстро, почти за ту сумму, что была нужна для первого взноса по ремонту. Я взял дополнительную проектную работу, Света подрабатывала на дому, оформляя медицинские документы.
Ремонт у Виктора Петровича закончился через три с половиной месяца. Мы пришли на своеобразную «сдачу объекта». В квартире пахло свежей краской, грунтовкой и деревом. Потолок в зале был ровным, белоснежным, без намёка на былую дыру. Стены оклеены новыми, светлыми обоями. Паркет, действительно не менявшийся, был отциклеван и покрыт лаком, он стал темнее, но выглядел солидно и по-новому. Анна накрыла в кухне небольшой стол — чай, домашнее печенье, конфеты.
— Садитесь, гостями будете, — сказал Виктор Петрович, и в его голосе впервые за всё наше знакомство прозвучали ноты теплоты.
Мы сидели, пили чай, говорили о нейтральном — о новых тарифах ЖКХ, о погоде, о том, что лето прошло. Потом разговор как-то сам собой повернул на дом.
— Я, кстати, в нашу управляющую компанию ездил, — сказал Виктор Петрович, отставляя чашку. — Пробивал вопрос. Нужно на каждый подъездной стояк, в подвале, ставить отдельный отсекающий кран. Современный, шаровый. Чтобы в случае чего, как у нас, не бегать по всему дому, искать, кто дома, а сразу перекрыть на весь стояк. И человека ответственного назначить, из жильцов. Чтобы связь была, ключи.
Он посмотрел на меня.
— Я, как председатель дома, конечно, отвечаю. А заместителем, чтоб по моей просьбе этим краном управлять и дежурства вести… как думаешь, кого я предложил на собрании?
Я понял. Это был не вопрос. Это было предложение. Доверие, выстраданное и заслуженное самым трудным путём.
— Если жильцы согласны… я готов, — сказал я.
Света улыбнулась. Это была лёгкая, спокойная улыбка, которой я не видел у неё очень давно.
Прошло ещё полгода. Я снова собирался к родителям — уже просто в гости, повидать. Но теперь всё было иначе. Я за три дня предупредил и Виктора Петровича, и соседей сверху и сбоку. За день до отъезда я перекрыл воду на нашем стояке, используя тот самый новый, блестящий кран в подвале. Я показал, как это делается, молодой паре, которая на днях заселилась на наш этаж.
Перед самым выходом из дома я зашёл в подвал. В отведённом углу, освещённом яркой лампой, висела табличка с планом эвакуации и контактами экстренных служб, а на трубах аккуратно висели бирки с номерами подъездов. Я подошёл к нашему стояку, положил ладонь на холодный металл рукоятки шарового крана.
«Теперь под контролем», — подумал я. И это была не бравада. Это было тихое, твёрдое знание. Знание цены безответственности, измеренной в разрушенных потолках и чужом горе. И понимание веса доверия, которое тебе дают, в любом случае. Чтобы его оправдать, уже не нужно было много слов. Нужно было просто держать руку на кране. И вовремя его повернуть.