Я ждал этого весь год. Мечтал. Казалось, все наладилось. Я сидел напротив Кати и думал, что жизнь — прекрасная штука. На столе дымилась картошка с грибами, её фирменное блюдо. Я протянул руку, чтобы взять её ладонь, и в этот момент она отодвинула тарелку и посмотрела мне прямо в глаза.
— Я не поеду с тобой в отпуск к твоим родителям, — объявила она. Голос был ровный, будничный, как если бы она сказала «соль кончилась».
Всё замерло. Звук дождя за окном, тиканье часов, даже пар над картошкой будто застыл. Я почувствовал, как что-то тяжёлое и холодное катится по мне сверху вниз, сковывая плечи, грудь, живот.
— Ты… что? — сумел выдавить я. — Но мы же… Мы всё обсудили. Билеты на поезд, дача у озера…
— Билеты сдам. Или поезжай один.
Она не отводила взгляда. В её глазах я увидел не злость, не каприз. Твёрдую, выверенную, как камень, решимость. Это было страшнее любой истерики. Я понял — это не спонтанно. Это приговор, который она выносила месяцами, а сейчас просто зачитала вслух.
Вот и всё. Конец отпуску. Конец моим мечтам о том, как мы все вместе… Я опустил голову, смотря на свои руки. И тогда вспомнил тот день, с которого всё началось. День, когда она впервые поехала с нами.
Это было три года назад. Мы с Катей встречались полгода, и мама настойчиво звала «в гости на озеро». Катя согласилась, хоть и нехотя.
— Только давай в купе, — просила она. — Я не переношу плацкарт.
Но мама уже купила билеты. «Что за блажь, — сказала она по телефону. — Все ездят, и ничего. Молодые ещё, потерпят».
Мы сели в поезд. Душно. Запах варёных яиц, апельсиновых корок и пота. Наша полка — верхняя. Катя забралась туда и замолчала. Я видел, как она сжимает края матраца, глядя в потолок. Весь путь, сорок два часа, она пролежала, отвернувшись к стенке, почти не ела, не разговаривала. Я пытался шутить, предлагал чай. Она лишь качала головой.
На станции нас встречал отец на старенькой «девятке». Багажник не закрывался, и наши чемоданы пришлось привязывать верёвкой. Дождь лил как из ведра. В машине пахло бензином, рыбой и мокрой собакой — пёс Барсик ехал с нами на заднем сиденье. Катя молчала, прижавшись к окну.
Дача. Тот самый домик у озера, из моих светлых детских воспоминаний. Тёплая печка, блины, баня. Но для Кати всё было иначе. Скрипучая кровать в холодной пристройке, где по углам висела паутина. Туалет на улице. И постоянное, нескончаемое присутствие моей матери.
— Катюша, помоги огурцы почистить.
— Катюша, сбегай в деревню за хлебом, а то автолавка уедет.
— Катенька, что это у тебя на ногтях, будто птица когти отмыла? Неудобно же по огороду ходить.
Катя чистила, ходила, молча смотрела на свои «когти». А по вечерам мама усаживала нас на веранде и начинала.
— Вот когда поженитесь, сразу ко мне переезжайте. В моей трёшке в городе одна живу, скучно. А вы квартиру снимаете, деньги на ветер. И внуков мне растить будет чем.
— Мам, у нас свои планы, — робко возражал я.
— Какие планы? — фыркала мама. — Ипотека на тридцать лет? Это не жизнь, а кабала. Лучше уж ко мне.
Катя молча курила на ступеньках, глядя в темноту сада. Я видел её напряжённую спину. На третий день она сказала:
— У меня мигрень. Я посплю.
Она проспала почти до отъезда, выходя только попить чаю. В последнее утро мама, провожая нас к поезду, сунула Кате в руки банку солёных грибов.
— Держи, родная. Ты у нас такая… спокойная. Хорошая. Приезжайте ещё.
В плацкарте обратно Катя выбросила банку в мусорный бак на первой же остановке. Банка разбилась с глухим стуком. Она посмотрела на меня.
— Больше никогда. Ты слышишь? Никогда.
Мы поженились через год. Сняли маленькую однушку на окраине. Мама звонила каждый день.
— Ну как, передумали? У меня тут комната для вас свободная.
— Мама, спасибо, у нас всё хорошо.
— Хорошо-то хорошо, а внуков когда ждать?
Катя брала трубку, говорила вежливо и коротко, потом клала её на стол и уходила на балкон. Между нами начала вырастать стена. Невидимая, но прочная, как фарфор — кажется целым, но одного неловкого движения хватит, чтобы всё разлетелось на острые осколки.
Прошлым летом мама пригрозила приехать сама «в гости».
— Мы на дачу собираемся, мам, — соврал я в панике.
— И отлично! Я с вами. Помогу. На огороде работы невпроворот.
Катя, услышав это, побледнела.
— Ты с ума сошёл? Ты хочешь, чтобы она жила с нами здесь, в сорока метрах?
— Она же всего на неделю!
— Она приедет и не уедет. Ты знаешь её. У неё уже диван в гостиной наш с тобой мысленно стоит.
В тот вечер мы поругались впервые по-настоящему. Катя кричала, что устала, что это не жизнь, а тюрьма. Что она не хочет жить по указке, в вечных долгах и с непрошеными гостями. Я кричал, что она не уважает мою семью. Мы помирились лишь под утро, измученные и пустые. Мама так и не приехала — заболела её старая собака. Но трещина осталась.
Перелом наступил прошлой осенью. Позвонил отец, голос был севший.
— Приезжай, сынок. Надо решать вопрос с наследством. Бабушка твоя, царствие ей небесное, на тот свет собралась. Нотариуса ждём.
Бабушка, мамина мать, владела той самой дачей у озера и ветхим домом в деревне. Мы приехали втроём — я, Катя и мама. Бабушка, высохшая, как осенний лист, лежала на кровати и смотрела в потолок. Нотариус, небритый мужчина в помятом пиджаке, разложил бумаги.
— Имущество завещано в равных долях, — монотонно бубнил он. — Дочери Марии и внуку Дмитрию. Дом в деревне и земельный участок с домом у озера.
Мама вспыхнула.
— Как это внуку? Он тут что, копал, сажал? Я всю жизнь тут горбатилась! Это моё!
— Мария Ивановна, воля наследодателя, — сказал нотариус.
Катя, которая до этого молча сидела у окна, вдруг встала. Она подошла к кровати, тихо что-то сказала бабушке. Та медленно повернула голову и кивнула. Потом Катя повернулась к нотариусу.
— А если один из наследников хочет выйти из доли? Как это правильно оформить?
В комнате повисла тишина. Мама смотрела на неё с немым изумлением.
— Можно оформить отказ в пользу другого наследника, — сказал нотариус.
— Дима, — Катя посмотрела на меня. Её глаза были спокойны и ясны. — Откажись от своей доли. В пользу мамы.
Я не понял.
— Но… дача… наше будущее…
— Какое будущее? — мягко спросила она. — Мы были там счастливы? Мы будем там счастливы? Отдай маме её озеро, её огород, её забор. Это её мир. А мы построим свой. С нуля. Без долгов за чужую историю.
В её словах не было злобы. Была усталая, бесконечная мудрость. И я вдруг понял. Понял цену этим стенам, этому плацкарту, этим банкам с грибами. Цену постоянной борьбе за пространство, за воздух.
— Я отказываюсь, — тихо сказал я. — Всё маме.
Мама сначала не верила, потом расплакалась, обняла меня. Она получила всё. И, кажется, впервые увидела в Кате не молчаливую невестку, а человека. Сильного и странного.
На обратном пути, в купе (я взял купе, чёрт побери), Катя сказала:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что услышал.
Я обнял её, и мне показалось, что стена дала трещину. Сквозь неё пробился свет. Мы строим свой мир. Я заказал билеты на лето — снова в купе. Катя сама предложила:
— Поедем. На неделю. Только на неделю. Показать, что мы можем. Что всё иначе.
Я думал, это победа. Начало новой жизни. Я был слеп.
Мы вернулись из той поездки, и всё изменилось. Мама звонила реже. Говорила о посадках, о Барсике. Казалось, воцарился хрупкий мир. Я с энтузиазмом планировал наш отпуск. Искал развлечения у озера, думал, как устроить пикник, мечтал показать Кате озеро на рассвете, каким я его помнил из детства — без упрёков и обязанностей.
И вот сегодня, за ужином, я хотел показать ей маршрут прогулки. Открыл ноутбук, и в этот момент пришло сообщение в общем чате от мамы. Чат назывался «Семья», там были я, мама, отец и моя сестра Лена с мужем.
Мама писала: «Дорогие! К нам на дачу на всё лето собирается тётя Таня из Хабаровска с внучкой. Места всем хватит! Дима с Катей тоже приедут в июле. Будет весело! Лена, вы с Мишей присоединяйтесь в выходные! Устраиваем семейные посиделки на веранде!»
Я замер. Ледяная волна накрыла с головой. Тётя Таня — мамина старшая сестра, властная, громкая, вечно всё знающая лучше всех. Её внучка — девочка лет семи, неугомонная и избалованная. И Лена с мужем, которые всегда поддерживают маму во всём.
Я поднял глаза на Катю. Она смотрела в свой телефон. Видела то же сообщение. Лицо её было каменным. Она медленно положила телефон экраном вниз, отодвинула тарелку и произнесла ту самую фразу, которая перевернула всё.
— Я не поеду с тобой в отпуск к твоим родителям.
— Подожди, — начал я, чувствуя, как нарастает паника. — Это же просто… Она так, планирует. Мы поговорим с ней, всё уладим.
— Уладим? — Катя усмехнулась, и в этом звуке не было ничего весёлого. — Три года, Дима. Три года мы «улаживаем». Ты обещал, что будет только твоя мама и отец. На неделю. А теперь что? Весь табор? На всё лето? Я должна жить в пристройке с дальними родственниками, которых видела два раза в жизни? Слушать с утра до ночи про огород, долги и соседей? Это не отпуск. Это ад.
— Но я же не знал! Она не посоветовалась!
— Она никогда не советуется! — голос Кати дрогнул, впервые за вечер в нём прорвалась боль. — Она решает. За всех. И ты всегда поддакиваешь. «Да, мам», «как скажешь, мам», «мы подумаем, мам». А думать-то и не приходится. Всё уже решено. И моё место в этом решении — молчать, чистить грибы и ждать внуков.
Она встала из-за стола, её картошка так и не была тронута.
— Я устала бороться за место за твоим семейным столом. Я устала быть непрошеным гостем в твоей жизни.
Она вышла из кухни. Хлопнула дверь спальни. Не громко. Нарочито тихо. И этот тихий хлопок прозвучал громче любого крика.
Я остался один среди запаха остывшей еды. Сообщение в чате горело на экране ноутбука как обвинение. Родня. Тётя. Внучка. Веранда. Всё лето. Катя была права. Мама не спрашивала. Она объявляла. А я… Я просто ждал, что как-нибудь само рассосётся. Что Катя «войдёт в положение». Что любовь победит. Но любовь не побеждает, когда её заставляют жить в плацкарте чужих решений.
Я не спал всю ночь. Лежал на диване в гостиной и смотрел в потолок. Вспоминал её спину в том первом плацкарте. Её молчание на даче. Её вопрос нотариусу. Её тихий, но твёрдый голос сегодня.
Она боролась. Не с мамой. Со мной. За меня. За нас. За право на наш собственный мир, наш собственный поезд, наши собственные билеты. А я всё пытался усадить её в вагон, идущий по рельсам, проложенным не нами.
На рассвете я встал, налил стакан воды. В окно пробивался холодный серый свет. Я взял телефон. Не для того, чтобы звонить маме и что-то выяснять. И не для того, чтобы умолять Катю.
Я зашёл в чат «Семья». Последнее сообщение мамы всё ещё висело там, ожидающее одобрения, весёлых смайлов и готовности всех подчиниться.
Я набрал сообщение. Палец не дрожал.
«Мама, тётя Таня — твоя гостья. Ты вправе приглашать к себе на дачу кого угодно. Но наши с Катей планы изменились. Мы не приедем этим летом. Хорошего вам отдыха».
Я не стал добавлять «извини» или «давай как-нибудь в другой раз». Я просто констатировал факт. Наш факт. Наше решение.
Отправил.
Через десять секунд зазвонил телефон. Мама. Я отклонил звонок. Позвонила ещё раз. Снова отклонил. Потом пришли сообщения.
«Ты что???»
«Из-за неё опять???»
«Мы же всё ждем!»
Я не отвечал. Впервые в жизни я не бросился тушить пожар, не стал оправдываться, не искал виноватых. Я просто поставил заслон. Не против мамы. За нас.
Потом я пошёл в спальню. Дверь была не заперта. Катя лежала, отвернувшись к стене, но по её дыханию я понял, что она не спит.
— Катя.
Она не отозвалась.
— Я ответил маме. Сказал, что мы не приедем.
Она медленно перевернулась. Её лицо было бледным, под глазами тёмные круги.
— Зачем? Чтобы через неделю передумать, когда она позвонит и расплачется?
— Нет, — сказал я твёрдо. — Чтобы мы с тобой могли спокойно решить, куда поедем. Или не поедем вообще. Чтобы решали мы. Вдвоём.
Она долго смотрела на меня, как будто ища в моих глазах фальшь, привычную уступку.
— А если она приедет сюда? Непрошеным гостем?
— Тогда дверь не откроем. Это наша квартира. Наша крепость. Больше никто не имеет права диктовать здесь правила.
Она села на кровати, обхватив колени руками.
— А что… что мы будем делать?
В её голосе была не злость, а растерянность. Как у человека, который долго нёс тяжёлую ношу и вдруг почувствовал, что его разгрузили. Он не верит, что можно идти налегке.
— Не знаю, — честно сказал я, садясь рядом. — Может, купим два билета в никуда. В любой поезд. Только в купе. Или полетим к морю. Или останемся здесь, будем смотреть старые фильмы и никуда не звонить. Решим вместе. Как партнёры. Как семья.
Она прижалась лбом к моему плечу. Я почувствовал, как она плачет. Беззвучно, от огромного облегчения.
Мы не поехали к морю. Мы не купили билеты в никуда. Мы сделали то, о чём Катя мечтала, наверное, все эти три года. Мы остались дома.
Первая неделя была странной. Телефон звонил всегда. Мама, отец, сестра Лена. Они злились, обижались, уговаривали, давили на жалость. Я не отклонял звонки, но разговаривал коротко и спокойно.
— У нас свои планы.
— Нет, мы не передумаем.
— Это наше решение.
Мама кричала, что я променял родню на жену, что останусь у неё в долгу. Я сказал:
— Мама, я люблю тебя. Но у меня теперь своя семья. И мы будем жить по-своему.
И положил трубку. Сердце колотилось, но на душе было непривычно спокойно. Я не предавал. Я начал взрослеть.
Катя наблюдала за этим молча. Потом как-то утром, за завтраком, она сказала:
— Я забронировала столик в том ресторане у реки. На субботу.
— Да? — удивился я. — С чего вдруг?
— Хочу познакомиться с тобой заново, — она улыбнулась. По-настоящему, без горечи. — Без плацкартов, дач и родственников в соседней комнате. Просто мы.
В ту субботу мы говорили обо всём. О детстве, о мечтах, о страхах. Она рассказала, как в первый приезд на дачу ей было не столько плохо, сколько страшно. Страшно, что это навсегда. Что её жизнь, её личность растворятся в этом бесконечном огороде, в этих разговорах о соседях и долгах.
— А чего ты хочешь? — спросил я.
— Тишины, — сказала она просто. — Не внешней. Внутренней. Чтобы не ждать звонка, не гадать, что нового придумали, не оправдываться за то, что я не такая. Просто жить. С тобой.
Я взял её руку. И понял, что наше путешествие только начинается. Оно не по карте. Оно внутри. И билет в него — это не бумажка от РЖД, а выбор, который ты делаешь каждое утро. Выбор в пользу того, кто рядом.
Лето было в разгаре, когда мама прислала последнее сообщение. Фотографию. Они все на веранде — мама, отец, тётя Таня, внучка, Лена с мужем. Стол ломится. Все улыбаются. Подпись: «Вот как мы отдыхаем! Жаль, вас нет».
Раньше такая картинка заставила бы меня чувствовать вину, тоску, ощущение, что я что-то упускаю. Сейчас я увидел просто фотографию счастливых людей. Они были счастливы в своём мире. И это было нормально.
Я показал фото Кате. Она посмотрела и кивнула.
— Хорошая фотография.
— Да, — согласился я. — И у нас есть своя.
Наша «веранда» был балкон нашей однушки. Мы купили два складных кресла и маленький столик. По вечерам мы сидели там, пили чай (просто чай, без скрытых смыслов и разрядок) и смотрели, как зажигаются огни в окнах напротив. Мы не говорили о будущем, о детях, о квартирном вопросе. Мы просто молчали. И это молчание было не пустым, а наполненным. Как купе поезда, который везёт только тебя и твоего человека туда, куда вы сами решили.
Один раз Катя сказала:
— Знаешь, а может, когда-нибудь… очень не скоро… мы съездим. Ненадолго. Но только если возьмём машину. И остановимся в гостинице. И будем приходить в гости. Как гости. А не как бесплатная рабочая сила.
Я рассмеялся.
— Это гениально. Приехать, подарить торт, поговорить пару часов и уехать в свой номер с душем и Wi-Fi.
— Именно, — она улыбнулась. — Я не против твоей семьи, Дима. Я против растворения. Я хочу быть рядом, но не внутри.
И я понял разницу.
Прошла неделя после того ужина с картошкой. Вечер. Мы с Катей моем посуду. Вода течёт тёплой струёй, тарелки звенят. Всё обыденно. И всё совершенно.
Мой телефон лежит на столе в гостиной. Он вибрирует. Наверное, снова мама или Лена. Я вытираю руки, смотрю на экран. Да, мама.
Катя смотрит на меня, не говоря ни слова. В её взгляде нет ни вызова, ни страха. Есть просто ожидание. Кто ты сейчас?
Я беру телефон. Поднимаю трубку.
— Алло, мам.
— Димочка, — голос мамы звучит непривычно смиренно, без прежней повелительной ноты. — Это я. Ты не занят?
— Нет, всё в порядке.
— Я… я тут подумала. Вы с Катей, наверное, уже отдых спланировали. На море или куда.
— Мы ещё решаем, мам.
— Понятно. Ну… Если вдруг… — она делает паузу. — Если вдруг будете проездом, заезжайте. Хоть на день. Без тёти Тани, она уехала. Просто… чаю попить. Мы по вам соскучились.
Я смотрю на Катю. Она слышит голос из трубки. Я прикрываю микрофон ладонью.
— Мама зовёт на чай. На один день. Без родни.
Катя медленно кивает. Один раз.
— Хорошо, мам, — говорю я в трубку. — Как-нибудь созвонимся, договоримся. Пока.
Кладу телефон на стол. Он больше не вибрирует. В квартире тихо. Катя подходит, обнимает меня сзади, кладёт голову мне на спину.
— Спасибо, — шепчет она.
— За что?
— За то, что выбрал наш поезд.
Я поворачиваюсь, обнимаю её. За окном темнеет. Где-то идёт поезд на восток. В купе или в плацкарте — неважно. Важно, кто с тобой в соседнем кресле. И куда вы вместе едете.
Я выбрал. Не между женой и матерью. Между жизнью по чужому расписанию и возможностью составить своё. И мой билет, оказался в моих руках.
«Доедем», — тихо говорю я ей на ухо. И мы стоим так посреди нашей кухни, у открытого окна, слушая, как вдалеке гудит вечерний город. Это наш маршрут. Наша скорость. Наша тишина.