Террор вышел на новый уровень, когда у Ирины сломался будильник, и она опаздывала на важное совещание.
Она влетела в гараж, на ходу дожевывая бутерброд, и застыла. Гараж был пуст. Ворота распахнуты. На полу — масляное пятно (свежее, видимо, отец проверял уровень и пролил).
«Угнали?» — пронеслось в голове.
Телефон ожил в кармане. Звонил Виктор Петрович.
– Ты где ходишь? – вместо приветствия заорал он. – Время девять!
– Папа, где машина?!
– У меня машина! – рявкнул он. – Я забрал её в семь утра. Надо было поршневую прогреть. Ты же ездишь как пенсионерка, на низких оборотах, кольца закоксуются! Я дал ей продышаться по трассе.
– Папа, мне на работу! У меня совещание!
– На автобусе доедешь! Не развалишься. Машине нужно ТО. Я масло посмотрел — темное. Ты как ездишь? Ты двигатель насилуешь!
Ирина вызвала такси по тройному тарифу. Опоздала. Получила выговор от шефа. Вечером отец вернул ключи, но с условием.
– Теперь я езжу с тобой. Контролирую процесс. Ты явно не справляешься.
Следующий месяц превратился в ад на колесах. Виктор Петрович садился на пассажирское сиденье (предварительно подстелив газетку, чтобы не испачкать «родную ткань») и начинал комментировать каждое действие.
– Куда гонишь?! – орал он, когда стрелка доходила до 60 км/ч. – Расход топлива видишь? Тахометр в красной зоне!
– Папа, это зеленая зона...
– Для меня это красная! Тормози! Яма! Яма, я тебе говорю! Ты что, слепая?! Подвеску мне разобьешь!
Ирина дергала руль, объезжая люк.
– Не дергай! ШРУСы вывернешь! Плавно надо!
– Сцепление! Ты сцепление жжешь! Ногу убери с педали! Выжимной подшипник денег стоит! Тормози двигателем!
Он хватался за ручку над дверью, охал, ахал, демонстративно пил валидол и закатывал глаза всякий раз, когда Ирина переключала передачу.
– Ты убиваешь мою ласточку, – стонал он. – Ты её ненавидишь. Я слышу, как она плачет.
А потом начались погодные запреты.
В среду пошел дождь. Обычный осенний дождь. Ирина собралась выходить.
– Стоять! – отец возник в дверях квартиры. – Куда собралась?
– На работу.
– Пешком. На улице ливень.
– И что? Машина сахарная?
– Вода — это смерть! – провозгласил Виктор Петрович. – В лужах реагенты. Кислотные дожди. Попадет в скрытые полости, пороги сгниют за сезон. Никаких поездок в дождь. Я только вчера полиролью прошел.
Ирина поехала на метро.
Зимой машину вообще запретили трогать («соль разъест днище»). Летом в жару — тоже («пластик торпеды потрескается от ультрафиолета, перегрев двигателя»).
Ездить можно было только в пасмурную, сухую погоду, при температуре от +15 до +20, и только если отец разрешит.
Ирина превратилась в тень. Она вздрагивала от звонка телефона. Она боялась подойти к гаражу. Любая поездка заканчивалась скандалом и лекцией о том, что она «неблагодарная наездница», которая не ценит «священную реликвию».
Финал наступил в пятницу вечером.
Виктор Петрович позвонил, когда Ирина уже собиралась спать.
– Завтра в шесть утра подъем, – безапелляционно заявил он. – Едем на дачу. Надо рассаду отвезти и доски.
– Папа, я хотела выспаться...
– Выспишься на пенсии! Машина должна работать. Но поведу я. Ты её угробишь на грунтовке. Там колея. Ты картер пробьешь. И чтобы к утру машина блестела, как у кота... глаза! Зайди в гараж, протри стекла спиртом. Я проверю.
Ирина положила трубку. Она посмотрела на свои руки, которые дрожали. Посмотрела на календарь. Суббота. Единственный выходной.
Внутри неё что-то щелкнуло. Спокойно так, глухо. Как захлопывается крышка сейфа.
– Блестеть, значит? – тихо спросила она пустоту. – Хорошо, папа. Будет тебе идеальное состояние.
Она оделась, взяла набор инструментов, который купила тайком (отец запрещал ей трогать его ключи), и пошла в гараж.
Суббота. 06:00.
Виктор Петрович распахнул ворота гаража, бодрый и готовый к подвигам. В руках он держал канистру с «правильным» бензином, потому что на заправках, по его мнению, лили «ослиную мочу».
– Ну что, готова к труду и обор...
Фраза застряла у него в горле. Канистра выпала из рук, гулко ударившись о бетон.
Гараж выглядел как гробница фараона. Или как особо охраняемый музейный склад.
Посреди помещения, на четырех аккуратных столбиках из красного кирпича, возвышался кузов «Волги» (или «Жигулей» — под слоями защиты было не разобрать). Колес на машине не было. Они, вымытые до стерильности и упакованные в черные пакеты, были сложены в углу стопкой.
Сама машина была укутана. Сначала — мягкая фланель. Потом — плотный брезент. Сверху все это было обмотано строительной стрейч-пленкой в десять слоев, создавая герметичный кокон.
Из-под капота (который был приоткрыт и зафиксирован, чтобы «не сминать уплотнитель») торчала записка.
Ирина стояла рядом. В чистом комбинезоне, с руками, сложенными на груди. Лицо у неё было спокойное, просветленное. Взгляд — прямой и честный.
– Доброе утро, папа, – сказала она.
Отец хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Его лицо меняло цвет с красного на фиолетовый.
– Это... что... ты... сделала?! – прохрипел он, тыча пальцем в кокон.
– Не эксплуатация, а спасательная операция. Консервацию, – спокойно ответила Ирина. – Полную, глубокую консервацию. Согласно ГОСТу 9.014-78.
– Какую... к черту... консервацию?! Нам ехать надо!
– Ехать нельзя, папа, – мягко, как умалишенному, объяснила она. – Ты был абсолютно прав. Эксплуатация — это смерть для машины. Вибрации разрушают металл. Ультрафиолет убивает краску. Трение изнашивает поршневую. Каждый километр — это шаг к могиле.
Она подошла к кокону и ласково погладила пленку.
– Я слила все жидкости. Масло, антифриз, тормозную. Чтобы не окислялись и не разъедали патрубки изнутри. Бак промыт и высушен. Аккумулятор снят, клеммы смазаны вазелином. Свечи выкручены, в цилиндры залито консервационное масло. Подвеска разгружена — видишь, на кирпичах стоит? Пружины теперь не просядут. Никогда.
Виктор Петрович схватился за сердце.
– Ты... ты колеса сняла...
– Конечно. Резина стареет под нагрузкой. Теперь она в идеальных условиях. В темноте и прохладе.
– Но нам надо на дачу! – взвизгнул он. – Рассада!
– На такси, папа. Или на электричке. Машина — это святое. Это реликвия. Ты сам сказал. Разве можно возить на реликвии доски и навоз? Это кощунство.
Ирина достала из кармана телефон и показала фото.
– Ключи я тоже законсервировала. Залила их в эпоксидную смолу, положила в сейф, а сейф замуровала в стену в подвале. Код я забыла. Специально. Чтобы не было соблазна.
Она посмотрела на отца с той самой «заботой», которой он душил её месяцами.
– Теперь она в безопасности, папа. Никакого дождя. Никаких ям. Никаких дураков на дороге. Пыль не сядет. Солнце не выжжет. Пробег останется прежним навечно. Смотреть можно. Трогать — нет, пленку нарушишь.
Виктор Петрович смотрел на свой «идеал». Машина была спасена. Спасена от жизни, от дороги, от него самого. Она была мертва и вечна одновременно.
Он хотел заорать, ударить, заставить всё вернуть, но аргументов не было. Дочь выполнила его главную заповедь: «Сохранить любой ценой».
– Ты... – прошептал он, оседая на принесенную для дачи табуретку. – Ты сумасшедшая.
– Я просто послушная дочь, – ответила Ирина, снимая рабочие перчатки. – Пойдем на электричку, папа? А то рассада завянет. А машине теперь ничего не страшно. Она нас всех переживет.
Ирина вышла из гаража, впервые за месяц не ссутулившись. А Виктор Петрович остался сидеть перед брезентовым саркофагом, понимая, что его только что переиграли на его же поле. Пешком.
В Telegram новый рассказ!!! (ссылка)
