«Где моя заначка? — спросил он, роясь в шкафу. Я не знала, что под навозом — мои годы.»
Когда мужчина лезет в женскую заначку — это уже не семья, а допрос с пристрастием.
Сергей стоял у шкафа с видом прокурора. На нём — дежурная серость и вот то особое выражение: «Я ж муж, имею право знать».
— Где деньги, Лина?
— Какие?
— Те, что ты от отпуска оставила.
Он рыщет глазами, словно ищет смысл жизни между моими платьями.
Я стою в дверях кухни, в руках — губка, в ней остыл жир со сковороды. Кот под ногами ворчит. Вонь подгорелого лука ещё витает — как мой характер после пятнадцати лет брака.
— Потратила, — говорю спокойно.
— На что?
— На химчистку. Машину мыла.
Пауза. Капля воды с губки падает на плитку, звенит, будто монета в пустой копилке.
— Ты что, совсем? — он поднимает голос. — Уже ТАК шикуем? Машину моет, понимаешь.
— Моет, — подтверждаю. — Потому что возить навоз на дачу твоей мамы больше не буду.
В этот момент из спальни выглядывает свекровь. Пушистый розовый халат, кудрявая терпкость на языке, вечно обиженное лицо.
— Это что за тон, Ангелина?
— Простой, разговорный.
— Машина — семейная!
— А навоз — ваш личный.
Сергей выдыхает, считает до десяти. На пятом уже кипит чайник.
У нас в доме всё по синхрону — как оркестр раздражения.
Я двадцать лет живу, как гугл-календарь: вовремя, без сбоев.
С утра — завтрак, работа, звонок маме, купить хлеб, проверить счёт за свет, приготовить ужин.
По субботам — «поездка на дачу». Символ рабства в пластике и шампуне для кузова.
Я не против дачи. Я против того, чтобы мой багажник был рабом свекровиных грядок.
Каждый раз — мешки навоза, саженцы, старые доски.
«Ты же на машине!» — как будто в ПТС написано: "Назначение — перевозка органических удобрений".
Двадцать лет терпения — не рекорд, но выносится тяжело.
Особенно когда всё "для семьи", а семья — это он, мама и их собаки.
Я в этом уравнении шла как приложение: "доставить, помыть, приготовить".
И вот стою я, тряпка в руке, звон в ушах, глаза на Сергея.
Он орёт, будто я взорвала его гараж.
А я просто впервые — не извинилась.
— Ты с ума сошла, — говорит он. — Мама же планировала посадки.
— Пусть планирует. Доставку пусть закажет. Там есть ребята — сто рублей мешок.
— Мы и уважения ко мне никогда не вызывали.
Он замолкает. Свекровь шумно возится в чайнике, добавляет сахара. Пять ложек, потому что жизнь её горькая, а моя должна быть терпимой.
Когда злость кипит — я мою. На кухне, в душе, даже окна.
Сегодня очередь дошла до машины.
Отклеила глупец магнитик «Семья Ивановых» — как будто это клуб, а я просто член без права голоса.
Поставила кофе, вымыла стекла до блеска. Запах — шампунь, мокрый асфальт, немного свободы.
В зеркале — я. С отросшими корнями и новой привычкой: дышать до конца вдоха.
Пусть пока без названия. Но, похоже, это и есть начало себя.
На обед свекровь варит щи. С хлоркой и контролем.
Я слушаю, как она рассказывает Сергею про соседку: «А у неё муж вон, внимательный! Сам на дачу ездит!»
Сергей кивает, вроде бы в шутку:
— Может, и тебе повезёт когда-нибудь, мам.
А я ловлю этот взгляд: «Видишь, Лина, говорят тебе чужие глаза».
Вечером — телевизор. Программы про «здоровые семьи».
Они сидят, как статуи добропорядочия, а я вытираю стол, которому давно пора разойтись со мной.
Сергей ворчит:
— Зачем тебе та работа? Зарплаты кот наплакал.
— А тебе мои деньги мешают?
— Общее всё, Лина.
— Тогда пусть и навоз общий.
Сарказм — моя новая религия. Молюсь трижды в день, со вкусом и без пафоса.
Щелчок внутри случился неделю назад.
Подруга на работе показала объявление: «Продам участок. Река рядом, берёзы».
И я вдруг вспомнила — я же когда-то мечтала о своём месте.
Без визитов, без "надо помочь маме", без вечно недовольных.
Тогда незаметно лопнула ниточка.
Я даже слышала этот звук — тихий, как треск подгоревшего лука.
И вроде ничего не сделала особенного. Просто перестала объясняться.
Когда звонила свекровь: «На выходных заезжаем — картошку грузить»,
я ответила:
— В автобусе места много.
Когда Сергей заметил:
— Бензина почти нет,
я сказала:
— И хорошо. Меньше искушений.
Понедельник, мороз, подъезд пахнет сыростью и мусоропроводом.
На лифте висит объявление: «Не работает. Просим подниматься пешком».
Я поднимаюсь. На каждом пролёте — мысли, сантиметры усталости.
На столе — бумажка. Сергей писал на обратной стороне квитанции:
«Поговорим вечером. Так дальше нельзя».
От этих слов у меня в груди ледяная ясность.
Та самая, когда всё наконец-то становится просто: можно выбрать себя.
Вечером разговор был короткий.
— Ты специально меня позоришь? — спрашивает он.
— Нет. Я просто перестала спасать.
— Кого?
— Всех.
Он долго молчит. Потом говорит:
— Мама переживает. Слёзы, давление.
— Пусть пьёт валерьянку. Я своё давление снижаю другим способом.
— Каким?
— Тайной.
Он поднял бровь:
— Что ещё за тайна?
И вот тогда я поняла — шутки кончились.
Наутро я проверяла бардачок в машине. Документы, влажные салфетки, чек из автомойки — всё на месте.
Но между бумагами — чужая визитка.
Стройматериалы. Адрес — дачный посёлок.
Подпись — "заказ оформлен". На фамилию — моего мужа.
Дата — вчера.
Вот он, айсберг под навозом.
Я стояла посреди двора, в руке дрожал чек.
В голове — только две цифры: сумма и слово «аванс».
И понимание: кто-то строит не грядки, а новую жизнь.
"Не может быть…"
Шум в ушах, будто опять гул стиральной машины, когда отжимает правду.
Конец 1 части. Там, во второй части, есть сцена... Нет, не буду спойлерить. Сами увидите.
Читайте продолжение там, где вам удобнее:
🔸 Читать 2 часть на Дзене
🔸 Читать 2 часть в Одноклассниках