— Мама, ну куда ты положила паспорт? Мы же только что его достали.
Я уже в третий раз перерывала ящик комода. Руки дрожали. Не от холода — дома было душно, батареи жарили на полную катушку, потому что маме вечно дуло. Руки тряслись от той усталости, когда хочется просто сесть на пол и завыть.
Наталья Юрьевна сидела на краю кровати, маленькая, сухонькая, в своем любимом вязаном жилете. Она смотрела на меня с детским испугом и теребила край одеяла.
— Светочка, а мы на дачу едем? — спросила она тихо. — Я рассаду не полила.
— Мам, какая дача? Февраль на дворе. Снег, видишь?
Она посмотрела в окно, где метель лепила мокрые хлопья на стекло, и кивнула. Через минуту она снова спросит про дачу. Или про то, где папа, который умер десять лет назад. Или почему я не в школе.
Я нашла паспорт под подушкой. Видимо, она спрятала его, пока я ходила за водой. «Чтоб не украли». В её картине мира теперь в квартире все «воруют»: я, соседи, телевизор, кот.
— Вставай, родная. Нам пора. Такси через пятнадцать минут.
Мама послушно встала. Она не понимала, куда мы едем, но чувствовала мое напряжение. Оно висело в воздухе, как запах корвалола, которым пропиталась вся квартира за последние полгода.
Всё решилось не сегодня. И даже не вчера.
Точкой невозврата стал прошлый вторник. Я вернулась с работы — работаю бухгалтером, отчетный период, голова кругом и еще в подъезде почувствовала запах гари. Сердце ухнуло куда-то в желудок. Я взлетела на третий этаж, не дожидаясь лифта.
Дверь была не заперта. Мама забыла закрыть. На кухне чадила кастрюля с чем-то черным, прилипшим к дну. Огонь был выключен — видимо, сработала автоматика, или газ просто задуло сквозняком. Мама сидела в гостиной и смотрела выключенный телевизор.
— Мам! Ты что творишь? Мы же сгорим!
Она повернулась ко мне, улыбаясь:
— Ой, Светочка пришла. А я супчик поставила. Покушаешь?
Я сползла по стене. Меня трясло. Я поняла, что больше не могу. Физически не могу. Я сплю по четыре часа. Я боюсь уходить на работу. Я боюсь возвращаться. Я превратилась в дерганую истеричку, которая орет на родную мать, а потом плачет в ванной, зажимая рот полотенцем.
В тот же вечер я позвонила Андрею.
Брат приехал на следующий день. Один. Анжела, его жена, передала привет и пирог с капустой. Мы сидели на кухне, пили чай. Мама в своей комнате перебирала старые фотографии.
— Андрюш, я не вывожу, — сказала я прямо, глядя, как он размешивает сахар. — Мне страшно. Вчера она чуть не спалила квартиру. Позавчера ушла в магазин в тапочках и халате, соседка привела. Я не могу быть с ней 24 на 7, мне работать надо, иначе нам есть нечего будет. Твоей помощи — пять тысяч в месяц на сиделку не хватит. Хорошая сиделка стоит как моя зарплата.
Андрей отхлебнул чай, поморщился — горячо.
— Свет, ну ты же понимаешь ситуацию. У нас ипотека, Димка поступает в этом году, репетиторы...
— Возьми её к себе, — перебила я. — Хоть на месяц. Дай мне выдохнуть. Я просто отосплюсь, приведу нервы в порядок.
Андрей отвел глаза. Начал рассматривать узор на клеенке.
— Свет... Ну куда к нам? Ты же знаешь Анжелу. У нас «двушка», комнаты проходные. Анжела работает дома, ей тишина нужна. Она... она против. Говорит, что не потянет такой стресс. Да и мама с ней никогда не ладила, ты же помнишь.
— А я потяну? — тихо спросила я. — У меня здоровья вагон?
— Ты дочь, тебе проще, — ляпнул он и тут же осекся, увидев мой взгляд. — Слушай, я узнавал. Есть вариант. Частный пансионат в Зеленой Роще. Там условия отличные, врачи, уход, кормят пять раз. Это не дом престарелых государственный, это как санаторий.
— Ты предлагаешь сдать маму в богадельню?
— Не начинай. Это нормальное решение. Цивилизованное. Я готов оплачивать две трети стоимости. С тебя — остальное и контроль. Свет, это выход. Иначе ты сама рядом с ней ляжешь.
Я хотела накричать на него. Сказать, что он предатель, что Анжела его — эгоистка, что мама нас обоих растила одинаково. Но сил на крик не было. А в голове пульсировала мысль: «Я смогу спать. Я смогу просто спать».
— Хорошо, — сказала я. — Договаривайся.
Самым страшным было сказать маме. Я оттягивала этот момент до последнего. Сказала только вчера вечером, когда мы уже начали собирать вещи.
— Мам, тебе надо подлечиться. В санаторий поедешь. Там воздух свежий, врачи хорошие. Я буду приезжать каждые выходные.
У мамы бывают моменты просветления. Редкие, но болезненно острые. Она вдруг посмотрела на меня совершенно ясным, жестким взглядом. Тем самым, которым когда-то проверяла мой дневник.
— Ты меня сдаешь, Света? — спросила она. Голос не дрожал. — Как собаку старую? Из дома выгоняешь?
У меня ком встал в горле.
— Мамочка, нет. Никто не выгоняет. Мне просто страшно за тебя. Я на работе, ты одна...
— Андрюша бы не сдал, — сказала она и отвернулась к стене. — Это ты у нас всегда такая была. Жесткая. В отца.
Это было несправедливо. До слез, до скрежета зубов несправедливо. Андрей, любимый сыночек, который появляется раз в месяц с тортиком и исчезает через полчаса, — он хороший. А я, которая мою за ней горшки, стираю описанные простыни и кормлю с ложки, когда у нее трясутся руки, — я жесткая.
Но я промолчала. Спорить с ее болезнью бесполезно. А спорить с мамой — больно.
И вот мы едем.
Такси мягко шуршало шинами по снежной каше. Я сидела сзади, рядом с мамой. Она прижимала к груди свою старую сумку с документами и какой-то ерундой, которую наотрез отказалась выкладывать — клубок ниток, старый очечник, фотография папы в рамке.
Она плакала. Тихо, беззвучно. Просто слезы катились по морщинистым щекам, застревали в пушке над верхней губой. Она не вытирала их. Смотрела в окно на мелькающие серые дома, на грязные сугробы.
— Мам, ну не надо, — я попыталась взять ее за руку.
Она мягко, но решительно высвободила ладонь.
— Куда мы едем, Света? — спросила она через минуту, уже забыв про наш разговор и про свои слезы. — Домой?
— В санаторий, мам. Отдыхать.
— А, в санаторий... Это хорошо. А Андрей приедет?
— Приедет, мам. Он говорил, что приедет.
Меня разрывало изнутри. Хотелось крикнуть водителю: «Разворачивайся!». Забрать ее обратно, в нашу пропахшую лекарствами и старостью квартиру. Пусть забывает газ, пусть путает имена, пусть не дает спать. Зато совесть будет чиста. Зато «люди не осудят».
А потом я вспомнила, как стояла позавчера перед зеркалом. Серое лицо, мешки под глазами такие, что можно картошку хранить, дергающийся глаз. Мне сорок два года, а выгляжу на пятьдесят пять. У меня нет личной жизни, нет хобби, нет выходных. Я просто функция по обслуживанию угасающего человека.
Если я сломаюсь — кто будет ухаживать за ней тогда? Андрей? Анжела? Смешно. Её отправят в государственный интернат по социальной квоте, где одна нянечка на тридцать человек.
Здесь, в частном пансионате, который нашел брат, — комнаты на двоих, телевизор, прогулки, контроль приема лекарств. Я ездила смотреть. Там пахнет выпечкой и хлоркой, а не безнадежностью.
Мы приехали. Высокий забор, сосны во дворе, аккуратные дорожки. Водитель помог вытащить сумки.
В холле нас встретила администратор — приятная женщина в форме, улыбчивая, спокойная.
— Наталья Юрьевна? Добро пожаловать. Мы вас ждали. У нас сегодня на обед рассольник, ваш любимый.
Мама растерянно оглядывалась. Высокие потолки, диваны, цветы в горшках.
— Красиво тут, — выдохнула тихо мама. — Как в театре. Света, а билеты у нас есть?
— Есть, мамуль. Всё оплачено.
Прощание было коротким. Я боялась, что она начнет кричать, цепляться за меня, умолять забрать. Но мама вдруг успокоилась. Её переключило на новую обстановку. Санитарка, молодая девчонка с крепкими руками, подхватила её сумку.
— Пойдемте, я вам комнату покажу. У вас соседка — Анна Петровна, она раньше учителем географии работала. Вы же любите кроссворды? Вот вместе будете гадать.
Мама оживилась:
— Географии? Я в школе тоже хорошо географию знала. Столицу Мадагаскара помню... Антананариву!
Она повернулась ко мне, улыбнулась как-то рассеянно:
— Ну, ты иди, Света. Иди. Чего стоишь? Я тут побуду. А Андрей когда придет?
— Скоро, мам.
Я вышла на крыльцо. Дверь за мной закрылась мягко, с доводчиком.
Меня накрыло. Я стояла на крыльце, вдыхала холодный воздух и ревела. Слезы текли ручьем, размазывая тушь. Я чувствовала себя последней сволочью. Предательницей. Дочерью, которая «сдала».
Телефон пиликнул. Сообщение от Андрея: «Ну как, заселились? Я деньги перевел за первый месяц. Анжела спрашивает, может, тебе на выходных заехать, помочь вещи разобрать в маминой комнате?»
Я вытерла лицо снегом с перил.
«Вещи разобрать» — освободить комнату. Быстро они.
«Сама разберусь. Маму устроили. Там хорошо», — набрала я и убрала телефон.
Домой я вернулась в пустую квартиру.
Было тихо. Не работало радио, которое мама любила включать на полную громкость. Не шаркали тапочки. Не пахло пригорелой кашей.
Я села на диван, не раздеваясь. Сидела и слушала тишину.
Сначала она давила. Казалось, что сейчас из комнаты раздастся: «Света, кто украл мои очки?». Я даже дернулась пару раз, чтобы по привычке бежать искать.
Но никто не звал.
Я пошла на кухню. Спокойно, не торопясь, налила себе воды. Посмотрела на газовую плиту. Перекрывать вентиль не нужно. Прятать спички не нужно.
Я зашла в мамину комнату. Кровать заправлена. На тумбочке — стопка кроссвордов, которые она так и не разгадала. Стало тоскливо, до боли под ребрами. Может, зря? Может, надо было еще потерпеть? Год, два? Сколько ей осталось?
А потом я вспомнила её глаза сегодня. Не когда она плакала в машине, а там, в холле. Когда ей сказали про соседку-учительницу. Ей было интересно. Ей там будет с кем поговорить. Со мной у нас разговоры были только про «где очки» и «покушай суп». Я была для нее сиделкой, надзирателем, но не собеседником. У меня не было сил быть дочерью.
Я разделась, приняла душ — долго стояла под горячей водой, смывая с себя этот бесконечный день.
Легла в постель. Впервые за год я не положила телефон под подушку на максимальной громкости.
Я думала, что буду ворочаться до утра, мучаясь совестью. Но организм решил иначе. Я провалилась в сон, как в черный колодец, едва голова коснулась подушки.
...Прошло две недели.
В субботу я приехала к маме. Андрей обещал быть, но, конечно, «задержали дела», передал пакет с фруктами.
Я нашла маму в общей гостиной. Она сидела в кресле, аккуратно причесанная, в чистой блузке (я даже не помню, когда она её в последний раз надевала дома). Рядом сидела та самая Анна Петровна. Они что-то живо обсуждали, склонившись над журналом.
— Мам? — позвала я тихо.
Она подняла голову. Взгляд был ясный, спокойный.
— О, Света приехала! — она улыбнулась. Искренне, без того испуга и напряжения, которое было дома. — Знакомься, это Анна Петровна. Мы тут спорим, где находится озеро Титикака.
— В Южной Америке, — сказала я, подходя ближе и обнимая ее. Она пахла своим кремом и немного — чужим домом. Но она была спокойна.
— Вот! Я говорила! — торжествующе воскликнула мама. — А ты, Света, чего такая бледная? Работаешь много?
— Работаю, мам.
— Ну ты береги себя. И Андрюше привет передавай. Скажи, пусть приезжает, у нас тут на следующей неделе концерт, баянист будет.
Мы проговорили час. Она, конечно, три раза спросила про дачу и один раз назвала меня Любой (своей сестрой). Но она не просилась домой. Ей здесь было понятно. Здесь был режим. Здесь были люди ее возраста. Здесь никто не раздражался на ее забывчивость, потому что это работа персонала.
Когда я уезжала, она помахала мне рукой из окна.
Я села в машину. Чувство вины никуда не делось, оно, наверное, теперь всегда будет со мной, где-то на задворках сознания, тихим фоном. Грызть: «А могла бы сама». «А вот раньше в семьях...».
Но я впервые за долгое время ехала домой с легким сердцем. Я сохранила маму — ухоженную, под присмотром. И я сохранила себя.
Вечером позвонил Андрей.
— Ну как она там? Не плачет?
— Нет, — сказала я. — Обсуждает озеро Титикака и ждет баяниста.
— Фух, ну слава богу. Я же говорил, отличный вариант. Кстати, мы с Анжелой подумали... Может, мамину квартиру сдавать? Деньги как раз на пансионат пойдут, мне полегче будет платить.
Я усмехнулась. Андрей оставался Андреем.
— Обсудим потом, — сказала я твердо. — Пока ничего трогать не будем. Пусть у неё будет дом, куда вернуться. Даже если она об этом забудет.
Я положила трубку и пошла на кухню. Включила чайник. Посмотрела на телефон — ни одного пропущенного, ни одного тревожного звонка.
Тишина в квартире больше не пугала. Она лечила.
Я знала, что поступила правильно. Больно, трудно, через «не могу» и слезы. Но правильно. Для всех нас.
Мини-истории к этим рассказам выходят в телеграмм-канале «Кумекаю».