Всем привет, друзья!
Июнь 1941 года начинался для восьмилетнего Джима Комогорова, сына южноамериканского коммуниста, как самая настоящая сказка. Москва утопала в летнем солнце, и дни казались бесконечными, наполненными играми и прогулками. Только что отгремел его день рождения: одиннадцатого числа мальчику исполнилось восемь лет. А затем последовало новое, волнующее предложение: маме Джима предложили отправить его в пионерский лагерь для детей политэмигрантов. Лагерь находился в далекой деревне Новоельня, почти у самой границы Советского Союза. Для мальчика эта поездка стала первым в жизни большим самостоятельным путешествием, обещавшим массу открытий и приключений.
Он представлял себе бесконечные солнечные дни, напоенный хвойным ароматом воздух, купание в чистой речке, теплые вечера у костра с песнями и треском поленьев. Все так и началось. Но начало это оказалось очень коротким. Через два дня после прибытия в лагерь грянула война.
Много лет спустя, в письме в новоельнянскую школу, Джим будет вспоминать тот день отъезда с Белорусского вокзала столицы.
«Мы, дети, были в пилотках и красных галстуках. Настроение было приподнятое, радостное, мы ехали отдыхать. До свидания, шумная Москва, до свидания, мама… На больших станциях нас встречали с цветами, играл оркестр. Это был настоящий праздник», — писал он.
Первые дни в лагере полностью оправдали ожидания. Однако эта беззаботная жизнь оборвалась внезапно и страшно. Над территорией начали летать самолеты с чужими крестами на крыльях, послышались разрывы бомб. Среди детей началась паника. Воспитатели, понимая, что лагерь оказался на пути войны, приняли срочное решение: отправить на восток, подальше от фронта, троих самых младших ребят. В этой маленькой группе был и Джим.
Дороги уже были забиты отступающими частями Красной Армии и беженцами. Мальчишки двигались вместе со всеми. Солдаты, сами измотанные и уставшие, делились с ними едой, пропускали вперед, помогали забраться на попутные телеги или даже в кузовы машин. Так, с помощью многих людей, они добрались до какой-то железнодорожной станции. Их посадили в переполненный вагон. Шла массовая эвакуация: вокруг были дети, женщины, старики, раненые бойцы.
Едва состав тронулся, как на него обрушился огонь. Кто-то из взрослых крикнул отойти от окон и лечь на пол. Поезд, гудя и содрогаясь, рванул вперед, стремясь укрыться в ближайшей лесной полосе. Иногда он останавливался, и люди выскакивали наружу, чтобы перевести дух. После очередного налета все бросались обратно в вагоны. Но запрыгивали уже не все — на земле оставались убитые и раненые. Этот кошмар казался бесконечным. Когда самолеты наконец ушли, начали собирать уцелевших и снова отправлять дальше, на восток. Джим уже понимал, что их путь лежит к Москве. Они долго шли пешком, иногда удавалось подсесть на крестьянскую подводу. В конце этого изматывающего пути оказался Минск.
Город был уже занят немецкими войсками. На улицах царила чужая, жесткая дисциплина. Среди ребят был сын австрийского коммуниста, который немного знал немецкий. Мальчик, собравшись с духом, подошел к офицеру, руководившему движением колонн, и спросил, куда им, детям, теперь идти. Он объяснил, что они из пионерского лагеря. Офицер, не глядя, вырвал из блокнота листок, что-то быстро написал и протянул обратно. Это был адрес приюта для сирот. Эта бумажка стала их пропуском. Ребята показывали ее на постах и продолжали путь. Много лет спустя Джим размышлял об этом эпизоде. Его поражала та педантичная четкость, с которой захватчики планировали и налаживали свою машину управления даже в таких мелочах, как размещение потерявшихся детей.
Жизнь в оккупированном Минске была ежедневным испытанием на выживание. Комендантский час, постоянные облавы, публичные казни и виселицы на площадях стали привычным фоном. Голод заставлял детей просить милостыню, рисковать, выискивая любую возможность добыть еду. Каждое утро могло принести новую потерю: проснешься, а сосед по койке уже не дышит. Так уходили многие. Джим тяжело заболел: у него развилась цинга, из-за которой он потерял почти все зубы, началось заражение крови, он не мог ходить. Его понемногу выхаживали воспитатели, отрывая от своего и без того скудного пайка.
В городе шла методичная «зачистка». Немцы и их пособники искали евреев и цыган. Пойманных отправляли в лагеря смерти, но применялись и другие методы, например, душегубки — автомобили с газовыми камерами. Тела убитых свозили за город. Там же, на специальных пунктах, сортировали их одежду перед отправкой в Германию. Отчаянные мальчишки, в поисках хоть какой-то одежды, иногда пробирались в эти страшные места. Джим запомнил, как среди груды взрослых вещей лежала аккуратно сложенная одежда для младенцев. Все было разобрано по стопкам: отдельно крошечные платьица, рубашечки, штанишки, чулочки, ботиночки. Эта картина методичного, почти промышленного подхода к смерти не укладывалась в детском сознании.
Ночи в приюте часто наполнялись тихим плачем. Дети вспоминали своих родителей, свой дом, ту мирную жизнь, которая теперь казалась сном. Дни тянулись мучительно долго, окрашенные в серые тона страха и лишений. Единственной надеждой, которая всех согревала, был приход Красной Армии. И по поведению немецких солдат постепенно становилось понятно: это время приближается. Облавы участились, с окраин доносились частые очереди расстрелов. Немцы приходили и в их приют, расположенный недалеко от вокзала. Они отбирали подростков для отправки на работы в Германию. Джим запомнил Веру и Володю, которых увезли тогда. Чудом, после войны, они вернулись в Минск и создали семью.
Освобождение пришло в июле 1944 года. О скором наступлении советских войск говорила все усиливавшаяся канонада. Ее гул нарастал с каждым днем. Когда по городу пронесся слух, что передовые отряды уже у железнодорожного вокзала, группа ребят из приюта, не раздумывая, бросилась туда. Они бежали через железнодорожные пути, мимо составов, нагруженных техникой и ящиками. Эти составы были заминированы, их оплетали провода с детонаторами. Но в тот момент чувство радости и надежды полностью заглушало страх. Выскочив на привокзальную площадь, они увидели красноармейцев в запыленных гимнастерках. Это были саперы. Солдаты, заметив детей, отчаянно замахали руками, кричали, чтобы они остановились, — площадь могла быть заминирована. Но дети уже не могли сдержаться. Они бежали к своим, к этим уставшим, опаленным войной солдатам, и бросались им в объятия. От солдат пахло потом, порохом и гарью, но для детей это был самый дорогой запах на свете. Они смеялись и плакали одновременно. Солдаты тоже обнимали их, улыбались, а у некоторых на глазах блестели слезы.
Позже, на том же вокзале, Джима разыскала капитан НКВД. Она выполняла задание по розыску детей-интернационалистов, эвакуированных в начале войны. Среди них, возможно, был и ее собственный сын. Его она так и не нашла. Не суждено было Джиму встретить и свою мать. Его жизнь после войны сложилась в России. Он вырастил четверых детей, дождался внуков. Его экзотическая внешность однажды открыла ему дорогу в кино: на «Мосфильме» он снялся в картинах «Миклухо-Маклай» и «Серебряная пыль». За свою трудовую деятельность Джим Комогоров был удостоен медали «За трудовое отличие». Иронично, но именно газетная заметка о его награждении много лет спустя помогла новоельнянским краеведам выйти на след того самого мальчишки из далекого и страшного лета сорок первого. Так история замкнула круг, связав боль войны, потерь и память, которую человек пронес через всю жизнь.
★ ★ ★
ПАМЯТЬ ЖИВА, ПОКА ПОМНЯТ ЖИВЫЕ...
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!
~~~
Ваше внимание — уже большая поддержка. Но если захотите помочь чуть больше — нажмите «Поддержать» в канале или под статьёй. От души спасибо каждому!