Четыреста двенадцать рублей. Лена сложила чек вчетверо и убрала в карман — привычка бухгалтера, от которой она так и не избавилась. Творог, акционные яблоки, пачка хорошего листового чая. Маленькая радость, которую она теперь могла себе позволить.
— Нет, ну ты посмотри на них! — Людмила Петровна, соседка с третьего этажа, битый час пересказывала подъездные новости, пока они стояли в очереди в «Пятёрочке». — Ивановы опять машину поменяли, а долг по коммуналке полгода висит!
Лена кивала, машинально продвигая покупки по ленте. Скромный чек, но приятный. Это раньше, семь лет назад, она каждую копейку считала, когда закрывала ипотеку одна. После того как Виталик — бывший муж, «любовь всей жизни» — ушёл к «молодой и перспективной», забрав свою долю деньгами.
Как она тогда выжила — отдельная история. Две работы. Дочка-подросток с репетиторами. Голые стены в квартире, потому что пришлось продать всё, чтобы выплатить ему его «законную половину». Зато теперь — красота. Кухня новая, светлая, плитку сама выбирала в строительном. Дочь Аня заканчивает институт, уже подрабатывает. Тишина, покой и запах свежезаваренного чая по вечерам.
Покой закончился в среду.
Звонок в дверь был длинный, настойчивый — так звонят, когда не сомневаются, что им откроют.
На пороге стояла Жанна. Та самая «перспективная». Только сейчас она выглядела не как победительница по жизни, а как женщина, загнанная в угол: тёмные круги под глазами, нервные пальцы теребят ремешок дорогой сумки. А рядом, тяжело опираясь на её плечо и трость, стоял Виталик.
Лена не сразу поставила чашку на тумбочку в прихожей. Виталик выглядел страшно: перекошенный рот, правая рука висит плетью, в глазах — детская растерянность. Словно большой ребёнок, которого вывели на улицу насильно.
— Лена, нам надо поговорить, — без «здравствуйте» начала Жанна, буквально впихивая его в коридор. — Виталик, проходи, не стой на сквозняке.
— Чай будете? — спросила Лена, скорее от растерянности, чем от гостеприимства.
Они сидели на её кухне — новой, светлой, выстраданной. Виталик молчал, с трудом удерживая здоровую руку на столе. Говорила Жанна. Быстро, напористо, словно докладывала на совещании.
— У него ишемический инсульт. Месяц назад. Мы только из реабилитационного центра. Врачи говорят, прогноз хороший, но нужен постоянный уход. Массаж, ЛФК, логопед, контроль давления несколько раз в день.
— Сочувствую, — честно сказала Лена. — Но я тут при чём?
Жанна вздохнула, картинно поправила укладку.
— Давай начистоту. Я работаю. Бизнес, командировки, переговоры. Я не могу сидеть с ним и менять подгузники. А сиделка — чужой человек. Виталик сейчас уязвим. Капризничает, плачет по любому поводу. Ему нужен кто-то близкий. Родной.
— И этот «родной» — я? — Лена едва не поперхнулась.
— Ты же мать его ребёнка! — подал голос Виталик. Слова давались ему с трудом, каждое — как через вату. — Ленусь… Ты же меня любила. Помнишь, как мы в Анапу ездили? Анечке три годика было…
У Лены свело скулы. Вспомнил. Анапу. Как она с температурой под сорок таскала трёхлетнюю Аню по раскалённому пляжу, пока он с друзьями «отдыхал» в прибрежном баре.
— Я помню, как мы ипотеку делили, — отрезала она. — И как ты сказал, что я «старая и скучная».
— Не начинай, — поморщилась Жанна. — Дело не в прошлом. Смотри, предложение такое: забираешь его к себе. На полгода, пока на ноги не встанет. Ты же бухгалтер на удалёнке, график свободный. А я нашу квартиру продаю. Трёшку. Когда деньги будут — половину суммы на Аню записываем. Вашей дочери на жильё. И тебе за уход, само собой, компенсация. По-человечески.
— По-человечески? — переспросила Лена.
— Ну да! Ты же не зверь. Он отец. Аня спасибо скажет, когда с квартирой будет. А сейчас что — в казённый интернат его отправлять? Там за неделю залечат. Хочешь, чтобы отец твоей дочери в пролежнях пропал?
Они ушли, оставив Лену с мигренью и чувством, что её без спросу нагрузили чужой бедой.
Начался ад.
Жанна звонила каждый день.
— Лена, у него давление скачет, я не знаю, что делать, забери!
— Лена, ты эгоистка, о дочери подумай!
Подключилась мать.
— Ленка, ну грех это, — вещала она в трубку. — Больной же человек. Бросишь — бумерангом вернётся. Бог терпел и нам велел. Пусть поживёт, он же тихий сейчас. А квартира Анечке не помешает.
Даже Аня, её разумная, взрослая девочка, засомневалась:
— Мам, ну если они правда квартиру обещают… Папе реально плохо. Может, потерпим? Я буду помогать, после пар приезжать.
Лена почти сломалась. Представила: вот он лежит в гостиной, на диване. Она носит утки, варит протёртые супы, слушает его жалобы. И всё — ради Ани. Ради квартиры. Это же шанс. Попробуй сейчас накопи на однушку — жизни не хватит.
— Ладно, — сказала она Жанне по телефону в пятницу. — Подумаю. Привезите документы: выписки из больницы, назначения. И документы на квартиру. Я хочу гарантий.
— Ой, Лен, какая ты дотошная стала! — фыркнула Жанна. — Ну какие документы? Квартира на нас с ним, всё чисто. Продадим — поделим. Слово даю.
Вот это «слово даю» и царапнуло.
Лена — бухгалтер. Она привыкла верить цифрам и печатям, а не «честному слову» женщины, которая увела мужа из семьи.
В понедельник Лена отпросилась с работы и записалась на приём к адвокату. Адрес квартиры она знала прекрасно — Виталик когда-то хвастался, какой там ремонт сделал.
— Мой бывший муж обещает продать квартиру и выделить долю нашей общей дочери, — объяснила она. — Хочу понять, имеет ли он вообще право это обещать.
Адвокат, женщина средних лет с цепким взглядом, кивнула без тени удивления — явно не первый такой визит.
— Оставьте адрес. С двадцать третьего года сведения о правообладателях третьим лицам не выдают. Но как адвокат я имею право запросить расширенную выписку из ЕГРН в рамках оказания юридической помощи. Подготовлю за пару дней.
Две тысячи рублей за консультацию. Два дня ожидания.
Адвокат перезвонила в среду утром.
— Елена Сергеевна, картина следующая. До декабря прошлого года квартира по вашему адресу находилась в совместной собственности двух физических лиц. Десятого декабря зарегистрирован договор дарения. С этой даты единоличный правообладатель — Синицына Жанна Юрьевна.
Лена медленно опустилась на стул и долго смотрела в стену.
Договор дарения. Декабрь. За две недели до инсульта.
Виталик подарил Жанне свою долю. Сам. Добровольно. Видимо, была большая любовь.
Теперь у него не было ни метра собственного жилья. Никакой «доли Виталика», которую обещали продать и отдать Ане, попросту не существовало.
А когда «любовь» стала ходить под себя и требовать пюре из брокколи, Жанна решила сбросить его бывшей жене. Бесплатно. За обещание, которое ничем не обеспечено.
Вечером они приехали снова. С вещами.
Виталик сидел в машине. Жанна вытаскивала из багажника большую сумку с подгузниками.
— Ну всё, Лена, принимай постояльца! — она улыбалась, но глаза были злые и усталые. — Таблетки разложила на неделю. Врач придёт в четверг.
Лена стояла в дверях подъезда. В домашнем костюме, но с прямой, жёсткой спиной.
— Сумку оставь в машине, Жанна.
— В смысле? Мы же договорились! Ты подумала…
— Подумала. И проверила.
Жанна замерла с сумкой в руках.
— Квартира на улице Ленина, дом сорок пять, — сказала Лена ровным голосом. — До декабря она была в совместной собственности. Десятого декабря Виталик подарил тебе свою долю. Единоличный собственник — ты, Жанна. По договору дарения. За две недели до инсульта.
В машине Виталик зашевелился, потянулся здоровой рукой к окну. Жанна побледнела так, что тональный крем проступил на скулах жёлтыми пятнами.
— И что? — взвизгнула она. — Это наше семейное дело! Мы так решили!
— Верно. Вы решили. Он подарил тебе всё. Значит, он теперь — твоя ответственность. Целиком. С инсультом, подгузниками и капризами.
— Ты не понимаешь! Мы продадим, я всё равно дам денег… — она заговорила быстро, глотая слова.
— Нет, Жанна. Не дашь. Если бы хотела — сразу оформила бы дарственную на Аню. А ты искала бесплатную сиделку для человека, с которого больше нечего взять.
Лена подошла к машине. Виталик смотрел на неё через стекло. В его глазах стоял ужас — ужас человека, который вдруг понял, что его просчитали.
— Виталик, — сказала она громко, чтобы он услышал. — Ты сам всё подписал. Сам сделал свой выбор. Ухаживать за тобой будет та женщина, которой ты подарил квартиру. Это справедливо.
— Лена! Ты не можешь так поступить! Это жестоко! — Жанна сорвалась на крик. Прохожие у подъезда начали оборачиваться. — Я подам на алименты! На содержание нетрудоспособного родителя!
— Подавай, — спокойно кивнула Лена. — Суд назначит Ане несколько тысяч рублей в месяц. Вот на них и наймёшь сиделку на пару часов в неделю. А всё остальное время — сама, дорогая. Сама.
Она развернулась и пошла к домофону.
— Лена! — кричал вслед Виталик. Он толкнул дверцу и пытался выбраться, но ноги не слушались. — Ленусь! Прости! Забери меня! Она в интернат сдаст!
Лена остановилась. Сердце колотилось где-то в горле.
Жалость? Да, была — острая, как игла под лопатку. Пятнадцать лет рядом. Первое слово дочери, новогодние ёлки, тёплые зимние утра, когда ещё казалось, что навсегда. Но тут же вспомнились мамины слова про бумеранг.
Кажется, он долетел.
— В интернат не сдаст, — сказала она, не оборачиваясь. — У тебя там прописка. Если станет выгонять — вызовешь полицию. Ты взрослый человек, Виталик. Разберёшься.
Дверь подъезда захлопнулась, отрезая крики.
Лена вошла в лифт, прислонилась спиной к стенке и закрыла глаза. Дыхание выровнялось только на четвёртом этаже.
В квартире пахло выпечкой — Аня пекла шарлотку.
— Мам, они уехали? — спросила дочь, выглядывая из кухни.
— Уехали, Анюта.
— А что с папой будет?
Лена помолчала секунду.
— Папа будет жить со своей женой в своей бывшей квартире. Всё так, как он сам выбрал.
Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, машина Жанны ещё стояла. Они ругались. Жанна размахивала руками. Виталик пытался схватить её за рукав. Потом она резко села за руль, он кое-как забрался на пассажирское сиденье.
Машина дёрнулась и уехала.
Лена задёрнула шторы. Налила себе чаю. Руки немного дрожали, но на душе было удивительно пусто и чисто — как после генеральной уборки, когда наконец выбрасываешь всё старое и ненужное, что годами только место занимало и мешало дышать.
— Чай будешь? — спросила она дочь.
— Буду. С корицей.
Жизнь продолжалась. И это была её жизнь.