– Marin, ну чего ты встала в дверях как не родная? Любовь Петровна здесь поживёт, ей в деревне тяжело, а у тебя тут хоромы пустуют, – Сергей развалился на моем новом диване, который я в прошлом месяце в рассрочку взяла, и даже ботинки не снял. Прямо так, в грязных кроссовках, в которых по весенней жиже топал, на серую обивку.
Я продолжала методично оттирать плиту. Губка скрипела по стеклокерамике, а я всё тёрла одно и то же пятно, хотя оно уже давно исчезло. Тёрла и смотрела, как Любовь Петровна по-хозяйски выставляет свои баночки с соленьями на мою белоснежную столешницу. В кухне сразу запахло чем-то кислым, старым погребом и её удушливыми духами, которые Серёжа подарил ей на восьмое марта (на мои деньги, между прочим, три тысячи тогда отвалила за этот флакон «ландыша»).
– Сергей, – я медленно выдохнула и повернулась к мужу. – А ничего, что ты меня даже не спросил? И вообще, откуда у тебя ключи от этой квартиры? Я их в сумке прятала, в потайном кармане.
Серёжа только ухмыльнулся, почесывая пузо под растянутой майкой. Ну да, Серый в своём репертуаре. Зачем спрашивать, когда можно просто взять? Обалдеть, какая простота.
– Да ладно тебе, Маришка, не будь букой. Я случайно нашёл, когда зарядку искал. Подумаешь, секрет Полишинеля. Ты, значит, втихаря недвижку скупаешь, а муж в неведении? Мы же семья, Марин. У нас всё общее должно быть. Вот я и решил: чего добру пропадать, пока мы в той тесноте с твоей матерью ютимся? Пусть Любовь Петровна здесь обживётся, ей тишина нужна, воздух городской.
Я посмотрела на свекровь. Та уже открыла мой новенький холодильник и неодобрительно качала головой, разглядывая упаковку дорогого сыра и йогурты.
– Ой, Мариночка, ну и транжира же ты, – пропела Любовь Петровна, прихлебывая чай из моей любимой чашки, которую я себе как награду купила за закрытый годовой отчёт. – Столько денег на ерунду тратишь. Ничего, я теперь за тобой присмотрю. Будем экономить. Я вон картошечки привезла, сальца. Будем нормально питаться, а не этой вашей химией.
Я медленно села на табуретку, потому что стоять вдруг стало лень. Ноги не подкосились, нет, просто в теле появилась такая свинцовая тяжесть, что захотелось просто закрыть глаза и чтобы они все исчезли. Прикинь, пять лет. Пять лет я пахала на двух работах. Утром в бухгалтерии, вечером — отчёты для ИП-шников на фрилансе. Глаза красные, спина колесом, кофе литрами. Пока Серёжа «искал себя» и менял одну работу охранником на другую такую же, только с графиком «сутки-трое», чтобы подольше в танки играть.
Эту квартиру я купила на наследство от тётки и на те самые «ночные» деньги, что по копейке откладывала. Сергей даже не знал, сколько я на самом деле зарабатываю. Я ему говорила, что голый оклад в сорок тысяч, а остальное — в заначку. Ипотеку в сорок пять тысяч я платила сама, со своего секретного счёта. Мечтала: вот доплачу, сделаю ремонт, и съеду от мамы, от вечных скандалов и его лени. А тут — здрасьте, приехали. Нарисовался — не сотрёшь.
– Слушай, Серёж, – я постаралась, чтобы голос не дрожал. – Эта квартира куплена на мои личные деньги. До брака я наследство получила, а то, что в браке платила — так это мои личные доходы, которые я сверх бюджета набивала. Ты к этим квадратным метрам никакого отношения не имеешь. Никакого. Понимаешь?
– Ну ты и меркантильная, Марин, – Сергей встал с дивана и подошёл ко мне, нависая всей своей массой. – Я на тебя лучшие годы потратил. Кран чинил? Чинил. Полку прибивал? Прибивал. Значит, имею право. Мы — одна сатана. И мама моя — твоя мать теперь. Неужели тебе жалко для родного человека угла? Вон, комната пустует, та, что поменьше. Любовь Петровна там уже и шторы свои повесила.
(Ага, шторы. Те самые, жуткие, в коричневый цветочек, от которых за версту нафталином несет. Я их боковым зрением видела, когда заходила. У меня там всё в скандинавском стиле было, светлое, чистое, а теперь — как в музее советского быта).
В соседней квартире кто-то начал сверлить. Звук дрели ввинчивался в мозг, добавляя огонька моему и без того закипающему состоянию. Сосед сверху, видать, тоже ремонт затеял. Гудение холодильника, крики детей на площадке через открытое окно — всё это слилось в какой-то адский шум.
– Любовь Петровна, – я повернулась к свекрови, которая уже вовсю вытирала пыль моей чистой тряпкой для стекол (обалдеть, она же ею пол только что протерла!). – Я вас сюда не приглашала. И жить вы здесь не будете. У вас есть своя квартира в деревне, вот там и командуйте.
Свекровь поджала губы, и её глаза наполнились крокодильими слезами.
– Серёженька, ты слышишь? – всхлипнула она. – Она меня гонит. Родную мать на улицу! На ночь глядя! А я ей варенье привезла, огурчики... Март на дворе, холодно, а она... Ой, сердце прихватило!
Она театрально схватилась за грудь и осела на мой новый стул. Сергей тут же подскочил к ней.
– Марин, ты совсем страх потеряла? – заорал он. – Мать при смерти, а ты про метры свои долдонишь! Совсем совесть потеряла со своими деньгами! Ну-ка, неси корвалол!
Я продолжила смотреть на них. Корвалол у меня был, в сумке, но я и пальцем не пошевелила. Тёрла и тёрла столешницу, чувствуя, как внутри закипает такая холодная, прозрачная ярость. Знаешь, когда уже не хочется кричать, а хочется просто действовать.
– Корвалола нет, Серёж, – спокойно сказала я. – И совести, видать, тоже. Зато у меня есть документы на квартиру и телефон участкового.
– Ты не посмеешь, – Сергей прищурился. – Я твой муж.
– Был мужем, Серый. Был. Пока в мой карман не залез и мать свою без спроса в мой дом не приволок.
Я встала и прошла в коридор. Начала собирать вещи Любови Петровны. Её баулы, пахнущие старым шкафом, её узлы с картошкой. Просто хватала и выставляла за дверь, на лестничную клетку.
– Ты что творишь, мегера?! – взвизгнула свекровь, мгновенно исцелившись от «сердечного приступа». – Это мои вещи! Мои огурцы! Серёжа, делай же что-нибудь!
Сергей кинулся ко мне, схватил за руку. Хватка у него была крепкая, больно сжал запястье.
– А ну прекрати истерику, Марина! Ты сейчас же извинишься перед матерью и пойдёшь готовить ужин. Совсем берега попутала. Деньги ей в голову ударили!
Я не стала вырываться. Просто посмотрела ему прямо в глаза — холодно, так, что он сам руку отпустил.
– Сергей, у тебя есть пять минут, чтобы собрать свои манатки и уйти вместе с мамой. Если через пять минут вы будете здесь, я вызываю полицию. И поверь, я напишу заявление о краже ключей и незаконном проникновении. У меня все чеки на покупку этой квартиры сохранены, и дата приобретения — на моё имя.
– Да ты... ты... – Сергей задохнулся от возмущения. – Да кому ты нужна будешь в сорок пять лет? Одиночка со своей квартирой! Сдохнешь тут в тишине!
– Лучше в тишине, чем в твоём вранье и среди этих банок, – отрезала я.
Я прошла в комнату, где свекровь уже успела разложить свои панталоны на моей кровати. Обалдеть, прямо на шелковое бельё, на которое я полгода копила. Я просто сгребла всё это в кучу вместе с её жуткими шторами и вышвырнула в коридор.
Любовь Петровна орала так, что, наверное, на первом этаже слышно было. Проклинала меня до седьмого колена, сулила кары небесные и бездетную старость. Сергей пытался её успокоить, одновременно пытаясь затолкнуть баулы обратно в квартиру.
Но я была сильнее. В тот момент во мне проснулась такая мощь, о которой я и не подозревала. Я просто выталкивала их плечами, руками, всем телом.
– Пошли вон! Оба! – рявкнула я так, что Серёжа даже присел.
Я выставила их за дверь и с силой захлопнула её. Повернула ключ три раза. Щелк. Щелк. Щелк. Звук замка отозвался в пустой прихожей как музыка.
С той стороны еще долго доносились удары в дверь и крики.
– Марина, открой! Нам вещи надо забрать! Ты пожалеешь! Я в суд подам! – орал Сергей.
– В суд подавай, Серёж! Встретимся на разводе! – крикнула я через дверь.
Я прислонилась лбом к холодному металлу двери. Снаружи Любовь Петровна завывала о своей горькой доле, а я слушала, как уходит лифт. Тишина. Наконец-то.
Я прошла на кухню. На столе так и стояли банки с огурцами. Грязная чашка Любови Петровны. Я взяла её и просто выбросила в мусорное ведро. Туда же отправились и банки. Не хочу ничего, что напоминало бы об этом дне.
Достала телефон. Заблокировала номера Сергея и свекрови. Хватит с меня этих «семейных ценностей» по акции.
Села у окна. Март, сумерки. Город зажигал огни. Внизу, у подъезда, я увидела, как Сергей грузит баулы в свою старую «Ладу». Любовь Петровна что-то активно жестикулировала, тыча пальцем в сторону моих окон. Ну и пусть. Пусть едут в свою деревню, к своим огурцам.
(Конечно, завтра будет тяжело. Завтра осознание накроет. Ипотека в сорок пять тысяч сама себя не заплатит, а я теперь одна. Сергей хоть за коммуналку иногда подкидывал, когда выигрывал в свои лотереи или у мамы выпрашивал. Теперь всё на мне. Но знаешь что? Я справлюсь. У меня есть ещё пара подработок на примете, и на основной работе обещали повышение. Вывезу. Зато никто не будет ходить в грязных ботинках по моему дивану).
В квартире пахло хлоркой — я решила всё перемыть. Прямо сейчас, в десять вечера. Чтобы ни одной молекулы их присутствия не осталось. Скребла пол, вытирала пыль, перестирывала шторы. Звук стиральной машины успокаивал. Ритмичное такое «чух-чух».
Завтра пойду к юристу. Надо оформить развод быстро, без лишней нервотрепки. Благо, детей нет, делить особо нечего — техника вся на мои чеки куплена, мебель тоже. Сергей, конечно, попытается доказать «совместный вклад», но у меня все ходы записаны. Я бухгалтер, у меня порядок в бумагах — это святое.
К полуночи квартира сияла. Я заварила себе кофе. Настоящий, в турке. Аромат заполнил кухню, вытесняя запах погреба.
Тишина. Господи, какая же в доме тишина. Сосед с дрелью угомонился, дети уснули, даже холодильник перестал гудеть. Я сидела в темноте, смотрела на огни города и чувствовала... нет, не счастье. Просто покой. Тот самый покой, ради которого я пахала пять лет без отпусков.
Завтра на работу. Надо будет коллегам сказать, что я теперь свободная женщина. Марин, ты как? — спросят. А я отвечу: Обалденно. Просто обалденно.
Ипотека душит, спина болит, а я улыбаюсь. Потому что я — хозяйка. Своего дома, своей жизни и своего секретного счёта. А Любовь Петровна пусть свои огурцы в деревне ест. Там им самое место.
А вы бы пустили свекровь в свою тайную квартиру?