В детстве взрослые казались мне людьми из параллельной вселенной.
У них был какой‑то свой, отдельный мир под названием «работа» — туда они уходили рано утром и возвращались только к вечеру. Мы видели только начало и конец их дня: сонные лица на кухне, спешку в коридоре, тяжёлые сумки у порога и усталые улыбки, когда они наконец переступали порог квартиры.
Слово «работа» звучало как нечто само собой разумеющееся.
«Мама на работе», «папа на работе», «позвони позже, он на работе» — это был вечный фон нашей жизни. Мы понимали: там, за дверью, где‑то далеко, взрослые делают что‑то важное. Но как именно проходит их день, чем они живут всё это время, мы представляли смутно, по обрывкам фраз за кухонным столом и по запахам, с которыми они возвращались домой.
Утро: будильник, кухня и дорога в другой мир
Утро в обычной советской семье начиналось не с медленного потягивания в постели, а с резкого резонансного звона будильника.
Металлический будильник на тумбочке отстукивал свой противный трелью подъём, и кто‑то из взрослых, чаще всего мама, вслепую тянулся рукой, чтобы его выключить. В комнате ещё темно, на улице серый рассвет, а в коридоре уже слышно шуршание халата и звук включаемого на кухне света.
Кухня по утрам была центром вселенной.
Запах свежезаваренного чая, иногда кофе, хлеба, подсушенного на сковородке, и чего‑то жарящегося — яйца, картошка, иногда котлеты «на потом», чтобы оставить детям. На столе — скромный, но обязательный завтрак: кусок хлеба с маслом или маргарином, колбаса «на бутерброд» в тонких ломтиках, каша в эмалированной тарелке, сахарница, из которой старались сыпать не слишком щедро.
Взрослые завтракали быстро и молча.
Не потому что им нечего было сказать друг другу, а потому что каждая минута была расписана. Кто‑то смотрел на часы, кто‑то уже мысленно был в трамвае, возле станка или за своим столом в кабинете. Мы, дети, иногда сидели рядом, щурясь от яркого света, и пытались в это время задать свои важные вопросы: про школу, про выходные, про новые ботинки. Но чаще слышали: «Потом, я опаздываю».
Сборы были отдельным ритуалом.
Рабочая сумка, потёртый портфель, пакет или авоська — у каждого был свой неизменный спутник. В сумках — сменная одежда, тетради, книги, папки, контейнер с едой, иногда просто свёрнутый в газету бутерброд. Если работа была «на ногах» или на производстве — брали с собой халат, спецодежду, белый колпак, сменную обувь. На табуретке стояли аккуратно подготовленные с вечера ботинки, рядом — пальто или плащ, шарф, шапка, варежки.
Дорога на работу была отдельной жизнью.
Кто‑то выходил из дома пешком, зажав под мышкой сумку, и шёл через двор, мимо детской площадки и очереди в магазин. Другие торопились на остановку: автобус, троллейбус, трамвай, маршрут до электрички. В общественном транспорте стояли плотными рядами, держась за поручни: запах мокрых пальто зимой, нагретой солнцем резины и пыли летом, духота, чьи‑то сумки и авоськи, объявления под потолком.
Дети этот мир видели редко.
Иногда нас брали «по дороге» — например, если по пути нужно было завести ребёнка в садик или школу. Ты стоишь рядом с мамой или папой, с трудом держась за поручень, и чувствуешь себя маленьким среди этих взрослых, которые уже проживают свой деловой, серьёзный день. А потом тебя высаживают у школы, и ты возвращаешься в свой детский мир, а их путь продолжается дальше.
Рабочее место: как мы его представляли
Для ребёнка работа родителей всегда немного как кино.
Мы знали, кем они числятся: «мама — медсестра», «папа — слесарь», «мама — учительница», «папа — инженер». Но что стоит за этими словами, долго оставалось набором картинок из воображения. Мы дорисовывали детали так, как могли: основываясь на редких рассказах взрослых, фильмах по телевизору и редких случаях, когда нас брали «на работу».
Если родитель работал на заводе или фабрике, воображение рисовало огромные цеха.
Бесконечные ряды станков, искры, запах масла и металла, гул, от которого звенит в ушах. Где‑то там, в середине этого мира, стоит наш папа — в спецовке, в перчатках, сосредоточенный, важный. Мы представляли проходную с охраной, пропуска, строгих дяденек в фуражках, которые решают, кого пустить, а кого нет. Для нас это выглядело почти как секретный объект.
Если мама работала в больнице или поликлинике, её мир был другим.
Белые халаты, коридоры с скамейками вдоль стен, запах лекарств, йода и хлорки, шорох шагов по линолеуму. Мы знали: мама где‑то там ходит между кабинетами, ставит уколы, делает перевязки, разговаривает с пациентами. Иногда нам удавалось заглянуть в её мир — когда приводили на приём или за справкой. Тогда мы с гордостью думали: «Это моя мама, у неё тут всё серьёзно».
Учителя и воспитатели жили в мире классов и тетрадей.
Для ребёнка, у которого мама — учительница, школа — особое пространство. С одной стороны, это привычное место: твой класс, твои друзья. С другой — здесь мама другая: строгая, собранная, требовательная. На её столе лежат журналы, стопки тетрадей, мел, указка. Её день — это бесконечная смена уроков, голос, который должен звучать чётко и спокойно, даже когда устал. А потом все эти тетради и тетради тащатся домой.
В офисах, конструкторских бюро и учреждениях был свой антураж.
Письменные столы, стулья, шкафы с папками, чертежи, калькуляторы, лампы, телефоны с диском, печати, стеклянные пепельницы. Там решались вопросы, которые ребёнку непонятны: планы, отчёты, собрания, совещания. Мы знали только одно: если у родителей «срочная отчётность» или «план к концу месяца» — лучше лишний раз их не дёргать.
Редкие визиты «на работу» запоминались надолго.
Когда тебя приводили к маме или папе, ты вдруг видел, что у них тут целый мир: коллеги, начальство, свои шутки, свои традиции. К маме‑медсестре все обращаются по имени‑отчеству, папу‑слесаря уважают в бригаде, с учительницей здороваются за руку ученики и коллеги. И ты понимаешь: дома они просто мама и папа, а здесь — ещё и важные люди для других.
Обед и перерывы: чем пахла их работа
В середине дня взрослым полагался обед.
Иногда — в столовой на работе, иногда — перекус из дома между делами. Для нас, детей, это были лишь короткие рассказы: «Сегодня был борщ», «Опять перловка», «В столовой ничего, сносно». Но если прислушаться, через эти фразы можно почувствовать целую культуру рабочего обеда.
Заводские и фабричные столовые — это отдельная глава.
Подносы, алюминиевая посуда, очереди к раздаче, запах горячих первых блюд, тушёного мяса, поджарки. Супы — щи, борщ, гороховый. Второе — котлета, гуляш, макароны, картошка пюре, гречка. Компот в стакане, иногда кисель, булочки или пирожки. Не ресторан, конечно, но всё‑таки тёплая еда, которую ждали после нескольких часов у станка или на ногах.
В больницах, школах, учреждениях тоже были свои столовые и буфеты.
Кто‑то спускался на обед по расписанию, кто‑то выкраивал пару минут между приёмами или уроками. Там покупали слойки, пирожки, сосиски в тесте, бутерброды с сыром и колбасой, пили чай или кофе из толстостенных стаканов. Мы, дети, о многом узнавали по «перекусам», которые родители приносили домой: невостребованный пирожок, кусочек булки, яблоко из «дежурной миски».
Иногда обед был прямо в кабинете или цехе.
Термос с горячим чаем, бутерброды, яйца, домашние котлеты в контейнере, завёрнутые в фольгу жареные кусочки картошки. Перекусали быстро, на ходу, поддерживая силы до конца смены. Между делом обсуждали новости, слухи, начальство, чьи‑то семейные истории.
Каждое рабочее место имело свой запах.
Металл и мазут, лекарства и хлорка, бумага и типографская краска, мел и пыль, дерево и краска. Эти запахи впитывались в одежду, волосы, кожу. Вечером, когда родители заходили домой, вместе с ними в квартиру входил и этот запах их работы — смешиваясь с ароматом домашнего ужина и привычного быта.
Вечер: усталость, сумки и разговоры на кухне
Вечером всё начиналось со звука ключа в замке.
Этот звук дети узнают с полуслова. Ты сидишь в комнате, что‑то делаешь, и вдруг слышишь, как повернулся ключ в скважине. Сразу понятно: пришли. Шорох одежды в коридоре, поставленная на пол тяжёлая сумка, короткое: «Привет. Ну как вы тут?» — и вот уже привычный голос заполняет квартиру.
Усталость была видна сразу.
Осевшие плечи, следы от очков на переносице, рабочие мозоли, тёмные круги под глазами. Но одновременно — облегчение от того, что смена закончена, и впереди хотя бы несколько часов дома. Сумка или пакет, из которых достают хлеб, молоко, иногда что‑то «достать удалось»: кусочек колбасы, сыр, банку шпрот, лимонад, конфеты «к чаю».
Первое желание большинства взрослых было простым: сесть и выпить горячего чаю.
«Только дайте мне минут десять посидеть спокойно» — это фраза звучала в миллионах семей. И всё равно мы, дети, крутились рядом: «Мне сегодня пять!», «У нас в школе…», «А можно завтра…». Родители устало улыбались, слушали, кивали, иногда отмахивались, иногда втягивались в разговор.
Кухня вечером становилась сценой, на которой разыгрывалась вся жизнь.
Пока варился ужин, жарились котлеты или грелся суп, взрослые обменивались новостями. Кто‑то делился: «Сегодня на работе премию дали», «У нас проверка была», «Нового начальника прислали», «Опять план сверху». Эти фразы складывались в фон, на котором мы росли. Через них мы чувствовали: работа — это и радость, и тяжесть, и ответственность.
После ужина начиналась вторая смена — домашняя.
Кто‑то садился за тетради и журналы, проверять контрольные и конспекты. Кто‑то штопал носки и зашивал одежду. Кто‑то мыл посуду, подметал, укладывал детей спать. Редко кто мог позволить себе просто лечь на диван и отключиться — дел хватало всегда.
А завтра всё повторялось.
Снова будильник, кухня, дорога, работа, обед, возвращение. И так день за днём, год за годом — во имя того, чтобы у нас было что надеть, что поесть, где жить и о чём мечтать.
Один личный эпизод
«Помню один день особенно ясно. Зимой мама взяла меня с собой на работу — не с кем было оставить, садик уже не работал, а рабочий день у неё ещё был. Мы ехали в переполненном автобусе, я держался за её руку и боялся потеряться в этих взрослых пальто и шапках.
Когда мы пришли, я впервые увидел её «рабочий мир». Длинный коридор, запах лекарств, люди в белых халатах, бегущие по своим делам. Мама вдруг стала другой — собранной, уверенной, говорящей спокойным, чуть более строгим голосом. Её все знали, к ней обращались по имени‑отчеству, спрашивали, советовались.
Она посадила меня в угол кабинета, дала книжку и попросила не мешать. А сама весь день ходила туда‑сюда: мерила давление, ставила уколы, успокаивала испуганных пациентов. Я смотрел на неё и не узнавал — это была совсем не та мама, которая дома волнуется, успеет ли сварить суп и выстирать бельё.
Вечером, когда мы возвращались домой тем же автобусом, она уже снова стала «моей» мамой — усталой, но мягкой, тихой. И тогда я впервые действительно понял, что у неё два мира: один для нас, дома, и другой — там, где она так нужна другим людям.»
А у вас так же было в детстве?
- Кем работали ваши мама и папа в СССР?
- Помните ли вы, как проходил их обычный рабочий день — хотя бы по рассказам и мелочам?
- Брали ли они вас когда‑нибудь с собой на работу? Что больше всего запомнилось?
- В какой момент вы впервые по‑настоящему поняли, как сильно они уставали?