– Топот, – сказала женщина из управляющей компании. – На вас жалоба. Топот ногами, систематический шум.
Я стояла в дверях с Тимкой на руках. Ему пять месяцев. Он даже сидеть толком не умел.
– Топот? – переспросила я.
– Соседка снизу. Квартира тридцать четыре. Вот заявление.
Женщина протянула мне бумагу. Я перехватила сына поудобнее и прочитала.
«Прошу принять меры в отношении жильцов квартиры 47. Систематический топот в дневное и ночное время. Невозможно отдыхать. Прошу провести проверку».
Подпись: Кравцова З.П.
Зинаида Павловна. Соседка снизу. Шестьдесят три года, пенсионерка, живёт одна. Мы переехали сюда два с половиной года назад. Первый год она здоровалась. Второй — перестала. А после рождения Тимки начала смотреть волком.
– Так когда проверка? – спросила я.
– Сейчас, если можно. Осмотрим квартиру, замерим уровень шума.
Я впустила комиссию. Две женщины и мужчина с каким-то прибором.
Тимка заворочался, захныкал.
– Это и есть источник шума? – усмехнулась одна из женщин.
– Видимо, да.
Они походили по квартире. Пощёлкали прибором. Мужчина постучал по полу.
– Ламинат?
– Да. Подложка восемь миллиметров. Делали по правилам.
– Вижу. Претензий нет.
Они ушли через пятнадцать минут. Тимка к тому времени уснул.
Я думала, на этом всё.
Через два дня я выходила с коляской. В подъезде на первом этаже меня ждала Зинаида Павловна. Будто караулила.
– Довольна? – спросила она вместо приветствия.
Тонкие губы поджаты. Халат цветастый, из-под него — тапки.
– Простите?
– Думаешь, отмазалась? Я всё слышу. Каждый день. Топ-топ-топ. С утра до ночи.
Я посмотрела на коляску. На Тимку, который спал, подложив кулачок под щёку.
– Зинаида Павловна, ему пять месяцев. Он не ходит.
– Врёшь!
Она сказала это громко. На лестнице сверху хлопнула дверь — кто-то выглянул и тут же спрятался.
– Он не ходит, – повторила я спокойно. – Он даже не сидит без поддержки. Вот, смотрите.
Я достала телефон и показала ей видео. Тимка на развивающем коврике, машет погремушкой, лежит на спине.
– Вот это — мой ребёнок. Три дня назад. Видите? Лежит.
Зинаида Павловна посмотрела на экран. Лицо не изменилось.
– Подделка, – сказала она. – Сейчас всё подделывают.
И ушла к себе. Дверь хлопнула так, что Тимка вздрогнул во сне.
Вечером я рассказала Денису.
– Забей, – сказал он. – Бабка сумасшедшая. Одинокая, делать нечего, вот и придумывает.
– Она сказала, что я подделала видео.
– Ну вот видишь. Сумасшедшая.
Он обнял меня, поцеловал в макушку. Я подумала — может, и правда. Пожилой человек, живёт одна, мерещится всякое. Пройдёт.
Не прошло.
Через неделю — новое письмо из управляющей компании. Вторая жалоба.
К Новому году Тимке исполнилось шесть с половиной месяцев. Он научился сидеть. Иногда — ползти по-пластунски. Ходить он не умел. Даже стоять не пробовал.
Жалоб к тому моменту было три.
Комиссия приходила дважды. Оба раза ничего не нашли. Составили акты. Мне казалось, что вопрос закрыт.
Тридцатого декабря в дверь позвонили в семь утра.
Тимка только уснул после кормления. Я вскочила, добежала до двери, открыла — на пороге стоял участковый.
– Полина Сергеевна Воронова?
– Да. Что случилось?
– Заявление на вас. Нарушение тишины.
– В семь утра?
– Заявление поступило вчера. Соседка снизу. Кравцова.
Я провела участкового в квартиру. Он был молодой, лет двадцати пяти, явно смущался.
– Ребёнок где?
– Спит. В детской.
– Можно посмотреть?
Я открыла дверь в детскую. Тимка спал в кроватке, разметав ручки.
– Сколько ему?
– Почти семь месяцев.
Участковый потоптался на пороге.
– И он... топает?
– Он не ходит. Он ещё не умеет стоять.
– Понял.
Участковый записал что-то в блокнот.
– Я составлю акт. Оснований для протокола нет. Но вы имейте в виду — она, похоже, не остановится.
– Я заметила.
Он ушёл. Тимка проснулся от щелчка двери и заплакал. Я взяла его на руки, начала укачивать.
Снизу раздался стук.
Бам. Бам. Бам.
По батарее. Гулко, отчётливо.
Тимка заплакал громче.
Бам. Бам. Бам.
Я замерла с ребёнком на руках посреди комнаты.
Бам.
Это продолжалось минуты три. Потом стихло.
Я положила Тимку в кроватку, достала телефон и включила камеру. Направила на батарею.
Ждала. Тимка хныкал. Через минуту снова:
Бам. Бам.
Я записала.
С того дня я записывала всё.
Стук по батарее в шесть утра — когда Тимка просыпался на кормление. Он даже не плакал, просто ворочался. Но Зинаида Павловна уже не спала. Она слышала.
Бам. Бам.
Стук в три часа ночи — когда у Тимки болел живот и он кричал двадцать минут. Я носила его на руках, качала, пела. Снизу — бам, бам, бам.
Стук в два часа дня — когда я уронила телефон на пол. Один раз. Один негромкий стук.
Через тридцать секунд — бам. Бам. Бам.
Я считала. Четыре-пять раз в день. Иногда больше.
Денис сказал:
– Надо поговорить с ней.
– Я пыталась.
– Нет, серьёзно. По-человечески.
Я спустилась на третий этаж и позвонила в квартиру тридцать четыре. Долго никто не открывал. Потом голос из-за двери:
– Кто?
– Зинаида Павловна, это Полина. Из сорок седьмой. Можно поговорить?
Тишина. Потом:
– Не о чем разговаривать!
– Я хочу объяснить...
– Я вызову полицию!
– Она уже была. Они ничего не нашли.
– Уходи!
Я стояла под дверью. Слышала, как она дышит с той стороны. Тяжело, со свистом.
– Зинаида Павловна. Моему сыну семь месяцев. Он не ходит. Он физически не может топать. Это невозможно.
Тишина.
– Я могу показать вам справку от педиатра. Видео. Что угодно. Давайте решим это по-нормальному.
– Ты мне угрожаешь?!
Она закричала это так громко, что я отшатнулась от двери.
– Я слышала! Ты угрожала! Я вызываю полицию!
Я развернулась и ушла.
Вечером Денис спросил:
– Ну как?
– Никак. Она неадекватная.
Он промолчал. Я знала, что он думает — «я же говорил». Но он не сказал этого вслух. Обнял меня. Тимка спал в соседней комнате. Было тихо.
Бам.
Один удар по батарее. Просто так. Для профилактики.
Я сжала кулаки.
– Три месяца, – сказала я. – Три месяца этого. Семь жалоб. Две комиссии. Полиция. И вот это — каждый день.
– Я знаю.
– Я больше не могу.
Денис погладил меня по спине.
– Потерпи. Она выдохнется.
Я не верила. Но кивнула.
Ночью Тимка проснулся в четыре. Я покормила его, уложила. Он уснул быстро, даже не плакал.
Бам. Бам. Бам.
Я лежала в темноте и смотрела в потолок. В телефоне — двенадцать видео с датами и временем. Стук по батарее. Стук по батарее. Стук по батарее.
Для чего я их записывала?
Тогда я ещё не знала.
В январе появился чат дома.
Сосед с пятого этажа создал группу в вотсапе. «Жильцы дома 14к2». Добавил всех, у кого смог найти номера. Обсуждали уборку подъезда, парковку, счета за отопление.
Шестнадцатого января в чат пришло сообщение от Зинаиды Павловны.
«Довожу до сведения жильцов дома. Квартира 47 систематически нарушает тишину. Топот и крики в любое время суток. Неоднократно обращалась в управляющую компанию и полицию. Результата нет. Прошу соседей поддержать мою жалобу».
Я читала это в три часа ночи. Тимка не спал — резались зубы. Он хныкал у меня на руках, я качала его одной рукой, в другой — телефон.
Сообщений под её постом не было. Никто не ответил.
Я написала:
«Зинаида Павловна, моему ребёнку 7,5 месяцев. Он не ходит и не умеет топать. Физически. Он ползает. Комиссия приходила 4 раза — нарушений не выявлено».
Отправила.
Через минуту — ответ:
«ВРЁТ!!! Я всё слышу!!! Пусть другие соседи подтвердят!!!»
Никто не подтвердил. Чат замолчал.
Я положила телефон. Тимка наконец уснул. Я тоже легла. Заснула только под утро.
Утром в чате было ещё три сообщения от Зинаиды Павловны:
«Она специально!»
«Включает что-то наверху чтобы было похоже на топот!»
«Я разберусь с этим!»
Кто-то поставил смайлик — рука, закрывающая лицо. Кто-то другой вышел из чата.
Денис прочитал, покачал головой.
– Не отвечай больше. Бесполезно.
– Я знаю.
Но я не могла не отвечать. Это было сильнее меня.
Двадцатого января я выходила с коляской. В подъезде на площадке первого этажа стояла Зинаида Павловна. С ней — соседка с четвёртого, Людмила. Они замолчали, когда я появилась.
– Здравствуйте, – сказала я.
Людмила кивнула. Зинаида Павловна посмотрела на меня и громко, отчётливо сказала:
– Вот она. Понарожали и думают — всё можно!
Я остановилась.
– Простите?
– Что «простите»? Я тебе три месяца объясняю — шум! Топот! А тебе плевать!
– Зинаида Павловна, мой ребёнок...
– Твой ребёнок орёт! Топает! Днём и ночью! А я должна терпеть?!
Она кричала. Людмила смотрела в пол.
Я достала телефон.
– Что ты делаешь?! Убери! Убери камеру!
– Я записываю, – сказала я спокойно. – Для полиции. Продолжайте.
– Ты!.. Ты!..
Она задохнулась. Лицо пошло красными пятнами. Развернулась и ушла к себе. Дверь хлопнула.
Людмила подняла глаза.
– Она... она просто одинокая. Муж умер пять лет назад. Дочь не приезжает.
– Это не даёт ей права орать на меня.
– Я понимаю. Но...
Она не договорила. Вздохнула и пошла к лифту.
Я стояла с коляской в подъезде. В телефоне — видео. Минута двадцать три секунды. Зинаида Павловна кричит: «Понарожали и думают — всё можно!»
Руки дрожали.
Тимка проснулся и захныкал. Я вышла на улицу.
Вечером показала видео Денису.
– Это уже хамство, – сказал он.
– Это травля. Три месяца.
– Может, заявление написать?
– Кому? Они уже были. Ничего не нашли.
– Тогда... не знаю.
Он развёл руками. Я тоже не знала.
Ночью лежала без сна. Считала: три месяца. Семь жалоб. Четыре комиссии. Дважды полиция. И это видео в подъезде. И стук по батарее — каждый день, по пять раз.
Сколько ещё?
Ответ пришёл через три дня.
Письмо в почтовый ящик. Официальный бланк. «Комитет социальной защиты населения. Отдел опеки и попечительства».
«Уважаемая Полина Сергеевна! На основании поступившего сигнала о ненадлежащем обращении с несовершеннолетним... просим обеспечить присутствие... для проведения проверки жилищно-бытовых условий...»
Опека.
Она написала в опеку.
Я перечитала трижды. Буквы расплывались.
«Поступил сигнал о том, что ребёнок подвергается физическому насилию. Регулярные крики свидетельствуют о возможном жестоком обращении».
Мои руки. Я посмотрела на свои руки. Они тряслись так сильно, что я выронила письмо.
Физическое насилие.
Мой восьмимесячный сын.
Которого я кормлю грудью по ночам, ношу на руках, когда у него болит живот, пою колыбельные, целую в макушку каждый вечер.
Жестокое обращение.
Я села прямо на пол в коридоре. Письмо валялось рядом. Тимка спал в комнате. Было тихо.
Снизу раздалось:
Бам. Бам.
Я не пошевелилась.
Инспектор пришла первого февраля.
Женщина лет сорока пяти, усталая, с папкой под мышкой. Она осмотрела квартиру, детскую, заглянула в холодильник. Попросила показать документы — свидетельство о рождении, мой паспорт, прививочную карту.
Тимка сидел в манеже и грыз прорезыватель. Восемь месяцев. Он научился вставать, держась за бортик. Ходить — нет. Даже близко.
– Это он? – спросила инспектор.
– Да.
– Сколько?
– Восемь месяцев.
Она посмотрела на Тимку. Он посмотрел на неё и улыбнулся.
– В заявлении указано, что ребёнок... – она заглянула в папку, – «постоянно кричит от боли» и «слышны удары».
Я молчала.
– Вы бьёте ребёнка?
– Нет.
– Почему он кричит?
– Потому что ему восемь месяцев. Режутся зубы. Иногда болит живот. Иногда он просто хочет на ручки. Это нормально.
Инспектор кивнула. Записала что-то.
– Соседка снизу — Кравцова Зинаида Павловна. Это она написала заявление?
– Я не знаю. Наверное.
– Она ранее жаловалась?
– Да. Семь раз за три месяца. В управляющую компанию и в полицию. Комиссия приходила четыре раза. Участковый — дважды. Нарушений не нашли.
Инспектор перестала писать. Подняла глаза.
– Семь жалоб?
– Да. Она утверждает, что мой ребёнок «топает». Ему восемь месяцев. Он не ходит.
Я показала ей видео в телефоне. Тимка ползёт по комнате. Тимка сидит в ванночке. Тимка лежит на развивающем коврике.
– Вот. Он ползает. Иногда сидит. Стоять научился неделю назад, держась за опору. Ходить — нет. Физически невозможно топать.
Инспектор пролистала видео. Посмотрела на Тимку в манеже.
– Я поняла.
Она убрала папку.
– Оснований для постановки на учёт нет. Я закрою сигнал. Вам пришлют уведомление.
– Спасибо.
Она пошла к двери. Остановилась.
– Если будут ещё жалобы — сообщайте. Ложные доносы тоже наказуемы. Теоретически.
– Теоретически?
– На практике... – она вздохнула. – Сложно доказать умысел.
И ушла.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней лбом. Сердце колотилось.
Три месяца. Семь жалоб. Четыре комиссии. Два участковых. Опека.
Ребёнку восемь месяцев. Он. Не. Ходит.
Снизу хлопнула дверь. Я услышала шаги на лестнице. Зинаида Павловна провожала инспектора. Или караулила.
Я подошла к окну на кухне. Оно выходило во двор. Через минуту внизу появилась инспектор. Она шла к машине.
Из подъезда вышла Зинаида Павловна. Догнала инспектора, схватила за рукав. Что-то говорила — я не слышала, но видела жесты. Она размахивала руками, показывала наверх, на мои окна.
Инспектор покачала головой. Высвободила руку. Села в машину и уехала.
Зинаида Павловна осталась стоять во дворе. Потом подняла голову и посмотрела прямо на меня.
Я стояла у окна. Наши взгляды встретились.
Она улыбнулась.
Широко, торжествующе. Как будто выиграла.
Это было последней каплей.
Я отошла от окна. Руки больше не дрожали. Внутри стало холодно и тихо.
Три месяца.
Семь жалоб.
Опека — потому что она написала, что я бью ребёнка.
И вот эта улыбка. Снизу, из двора.
Я села за стол. Открыла телефон. Папка «Видео». Четырнадцать файлов.
Стук по батарее — двенадцать записей. С датами, с таймером на экране.
Видео из подъезда — Зинаида Павловна кричит: «Понарожали и думают — всё можно!»
Видео Тимки — как он ползает, как сидит, как улыбается.
Скриншоты переписки из чата. Её сообщения: «Врёт!», «Она специально!», «Я разберусь!»
Письмо из опеки — сфотографировала утром.
Акты комиссий — все четыре, с печатями. «Нарушений не выявлено».
Я смотрела на всё это. Три месяца собирала.
Для чего?
Теперь я знала.
Денис вернулся с работы в семь.
– Ну как?
– Закрыли. Нарушений нет.
– Слава богу.
Он обнял меня. Я стояла, не двигаясь.
– Ты в порядке?
– Нет.
– Полина...
– Она улыбалась, – сказала я. – Когда инспектор уехала. Стояла во дворе и улыбалась. Смотрела на меня снизу.
Денис промолчал.
– Три месяца, Денис. Семь жалоб. Опека — потому что она написала, что я бью ребёнка. И она улыбается.
– Что ты хочешь сделать?
Я показала ему телефон. Папку с файлами.
– Выложить. Всё. В чат дома. Пусть видят.
Он смотрел на экран. Потом на меня.
– Ты уверена?
– Да.
– Это... – он помолчал. – Это будет скандал.
– Я знаю.
– Может, лучше в суд? Есть же статья какая-то — ложный донос, клевета...
– Суд — это полгода. Экспертизы. Справки. А она будет продолжать. Каждый день. Стук по батарее. Жалобы. Ещё одна проверка. Ещё одна.
Денис молчал.
– Пусть соседи видят, – сказала я. – Все. Пусть знают, кто она такая.
Он вздохнул. Потёр лицо.
– Делай как знаешь.
Это не было благословением. Но и не было запретом.
Я открыла чат.
«Жильцы дома 14к2» — сорок три участника.
Начала писать.
«Три месяца назад соседка из кв. 34 начала жаловаться на "топот" моего ребёнка. Моему сыну было 5 месяцев. Сейчас ему 8. Он не ходит. Он ползает. Ниже — доказательства».
Прикрепила первое видео. Тимка ползёт по комнате. Дата в углу: 28 января 2026.
«Вот мой ребёнок. Он ползает. Не ходит. Не топает. Физически не может».
Второе видео. Стук по батарее. Время: 06:14. На заднем плане — детский плач.
«Вот что я слышу каждое утро. Ребёнок проснулся покушать — снизу бьют по батарее».
Третье видео. Ещё стук. Время: 03:22.
«Три часа ночи. У ребёнка колики. Он плачет. Снизу — опять».
Скриншот из чата. Сообщение Зинаиды Павловны: «ВРЁТ!!! Я всё слышу!!!»
«Это её ответ на моё объяснение, что ребёнок не умеет ходить».
Фото письма из опеки.
«Вчера пришла проверка. Соседка написала, что я бью ребёнка. Опека приходила смотреть, не издеваюсь ли я над восьмимесячным младенцем».
Видео из подъезда. Зинаида Павловна кричит: «Понарожали и думают — всё можно!»
«20 января. Подъезд. При свидетелях».
Последнее сообщение:
«Итого за 3 месяца: 7 жалоб в УК, 4 комиссии, 2 визита участкового, 1 проверка опеки. Ребёнку 8 месяцев. Он не умеет ходить. Ни одна проверка не нашла нарушений. Вот документы».
Прикрепила фото актов. Все четыре.
Палец завис над кнопкой «Отправить».
Денис смотрел через плечо.
– Уверена?
Я нажала.
Сообщения ушли одно за другим. Видео. Фото. Скриншоты.
Три минуты тишины. Потом чат взорвался.
«Ничего себе...»
«Это правда???»
«Я слышал её крики в подъезде, думал — ругаются...»
«Бабка совсем сбрендила»
«Ребёнку 8 месяцев??????»
«Полина, держись»
«Она и на нас жаловалась три года назад. Я думала — только мы»
«Надо было сразу в полицию на неё!»
«Ужас какой»
Сообщения сыпались. Я читала, не отвечая.
Потом в чат пришло сообщение от Зинаиды Павловны:
«ВЫ ВСЕ НА ЕЁ СТОРОНЕ??? ОНА ВРЁТ!!! Я ВСЁ СЛЫШУ КАЖДЫЙ ДЕНЬ!!!»
Кто-то ответил:
«Зинаида Павловна, ребёнку 8 месяцев. Он не ходит. Посмотрите видео».
«ПОДДЕЛКА!!!»
«Там дата на экране. И голос её мужа на заднем плане».
«ПОДДЕЛАЛИ!!!»
Люди начали кидать смайлики — рука, закрывающая лицо. Кто-то написал: «Бедная женщина, может ей к врачу?»
Зинаида Павловна замолчала.
Через полчаса кто-то скинул ссылку в районный паблик. «Жесть из нашего района». Кто-то из соседей репостнул туда видео — с подписью: «Бабка жалуется на топот 8-месячного ребёнка, который не умеет ходить».
Я не просила об этом. Но и не могла остановить.
К вечеру у видео было четыреста просмотров. К утру — полторы тысячи.
Комментарии: «Совсем с ума сошла», «У меня такая соседка, знаю этот ад», «А вдруг она правда больная?», «Но зачем выкладывать? Это травля!», «Правильно выложила, пусть все знают!»
Два лагеря. Примерно поровну.
В подъезде Зинаида Павловна больше не появлялась. Во всяком случае — когда там была я.
Дверь квартиры тридцать четыре оставалась закрытой.
Стука по батарее не было.
Прошёл месяц.
Жалоб больше нет. Ни одной. Ни в УК, ни в полицию, ни — слава богу — в опеку.
Зинаида Павловна не здоровается. Если мы сталкиваемся в подъезде — она отворачивается к стене и ждёт, пока я пройду. Или разворачивается и уходит к себе.
В общем чате дома она не появляется. Кажется, её оттуда удалили. Или она сама вышла.
В районном паблике видео до сих пор висит. Две тысячи просмотров. Триста комментариев. Половина — «правильно сделала, с такими только так». Половина — «зачем травить пожилого человека, может она больная, надо было в суд».
Тимка научился стоять без опоры. Скоро пойдёт. По-настоящему. И тогда наверху правда будет топот.
Интересно, она напишет ещё одну жалобу?
Денис говорит — вряд ли. После того скандала ей никто не поверит.
Может, он прав.
А может — нет. Может, она затаилась. Ждёт. Копит.
Я не знаю.
Знаю одно: три месяца она травила меня. Семь жалоб. Четыре комиссии. Полиция. Опека. Стук по батарее каждый день, по пять раз. Крики в подъезде при соседях.
И вот эта улыбка. Снизу, из двора. Когда инспектор опеки уехала.
Я сделала то, что сделала.
Может, надо было по-другому. В суд. К юристу. По закону.
Может, я перегнула — выложила всё в чат, а соседи растащили в паблики.
А может — только так с такими и надо. Потому что по-хорошему они не понимают. Потому что комиссии приходили и уходили, а жалобы продолжались. Потому что она дошла до опеки — написала, что я бью ребёнка.
Восьмимесячного.
Который не умеет ходить.
Надо было по-другому?
Или с такими — только так?