Я семь лет жила с бабушкой, Анной Петровной. Пока мои подруги ходили на свидания и строили карьеры в столице, я меняла бабушке повязки после операции, возила её по врачам и на свою скромную зарплату дизайнера делала ремонт в её «сталинке». Я искренне верила, что мы — одна семья, и эта квартира, в которую я вложила всю душу и сбережения, когда-нибудь станет моим домом.
Всё изменилось в один вечер, когда на пороге появился дядя Игорь — любимый сын бабушки, который не объявлялся года три.
— Леночка, радость моя, — бабушка отвела глаза, когда мы сели ужинать. — Тут такое дело... Игорю сейчас очень тяжело. У него бизнес прогорел, долги, жить негде. А у него ведь семья, дети.
— Бабуль, я сочувствую, но при чём тут мы? — у меня внутри всё похолодело.
— При том, Лена, — голос бабушки вдруг стал жёстким и чужим. — Я решила переписать квартиру на Игоря. Он — мужчина, продолжатель рода. Ему нужно твёрдо стоять на ногах. А ты... ты молодая, найдёшь себе мужа с квартирой. В конце концов, ты просто внучка. Отрезанный ломоть.
— Бабушка, я семь лет за тобой ухаживала! Я ремонт здесь сделала на свои деньги! — я едва сдерживала слёзы.
— Тебя никто не заставлял, — подал голос дядя Игорь, по-хозяйски накладывая себе вторую порцию жаркого. — Помогала от чистого сердца — молодец. Но квадратные метры — это дело серьёзное, семейное. Собирай вещи, Лена. Мы завтра перевозим сюда моих детей. Даю тебе сутки.
Бабушка молча кивнула, подтверждая его слова. Она даже не посмотрела на меня, когда я, захлёбываясь от обиды, паковала чемоданы в ту ночь.
Я ушла в никуда. Сняла крохотную комнату в общежитии, работала по 16 часов в сутки, беря все возможные заказы. Злость и обида стали моим двигателем. Я заблокировала номера бабушки и дяди Игоря. Мне было слишком больно слышать их голоса.
Через полгода я узнала от общих знакомых, что дядя Игорь «обжился»: выкинул мою мебель, которую я покупала бабушке для удобства, и заложил квартиру, чтобы открыть новый «гениальный» стартап.
Прошёл год. Моя жизнь превратилась в бесконечный марафон «работа-сон». Злость на несправедливость стала моей лучшей мотивацией. Я открыла небольшую студию интерьерного дизайна, и мои проекты внезапно «выстрелили». Заказы посыпались один за другим. Я купила в ипотеку свою собственную квартиру — небольшую, но в новостройке, где пахло свежей краской и свободой.
А потом начались звонки. Сначала от дяди Игоря, которые я сбрасывала. Потом от незнакомых людей. Наконец, я подняла трубку, когда позвонила бывшая соседка бабушки, тетя Зина.
— Леночка, беда у Анны Петровны! — причитала она. — Игорь-то твой квартиру проиграл или заложил, я толком не знаю. В общем, пришли люди в костюмах, его с семьей выставили, а бабушку твою он в какую-то комнату в коммуналке на окраине перевез и... пропал. Неделю уже не появляется, а ей лекарства нужны, продукты. Она плачет всё время, тебя зовет.
Я приехала по адресу. Это был старый барак, пропахший плесенью и безнадёгой. Бабушка сидела на узкой кровати, обложенная какими-то узлами с вещами. Она выглядела тенью той властной женщины, которая год назад указывала мне на дверь.
— Леночка... — её голос дрогнул, она попыталась схватить меня за руку. — Пришла всё-таки. Родная моя. Ты прости меня, старую... Ошиблась я в Игоре. Он всё забрал, Лена. Всё до копейки. Сказал, что ему нужнее, что у него «будущее», а мне и тут дожить хватит. Помоги мне, дочка. Забери меня к себе. Ты же добрая, ты же всегда за мной ухаживала.
Я смотрела на неё и не чувствовала ничего, кроме холодной, звенящей пустоты. Ни жалости, ни торжества.
— Бабушка, — я осторожно освободила руку. — Помнишь, год назад я просила тебя не выгонять меня? Я говорила, что вложила в ту квартиру всё, что у меня было. Ты ответила, что я «отрезанный ломоть». Что квартира — это семейное дело, а я в эту семью не вхожу.
— Лена, ну зачем ты так... Я же старая была, он меня запутал! — бабушка начала всхлипывать. — Ты же сама говорила, что любишь этот дом. Я всё на тебя перепишу, что осталось!
— Остались только долги Игоря, бабушка. И эта комната.
Я положила на стол пакет с продуктами и пачку необходимых лекарств.
— Я оплатила услуги сиделки на две недели вперед. И нашла тебе место в хорошем частном пансионате — там медицинский уход и трехразовое питание. Вот адрес и договор.
— К себе... — прошептала она. — Ты меня к себе не возьмешь?
— У меня в квартире нет места для тех, кто считает меня «мебелью». Я выполнила свой долг внучки — ты не останешься на улице. Но стакан воды, о котором ты так часто говорила, тебе теперь будет подавать дежурная медсестра.
Я вышла из комнаты, не оглядываясь.
Через неделю мне позвонил дядя Игорь. Его голос, обычно самоуверенный и властный, теперь сочился фальшивым дружелюбием, за которым скрывалось отчаяние.
— Леночка, привет! Слушай, тут такое недоразумение вышло с мамой... Я просто в командировке был, не мог выйти на связь. Ты же её устроила в этот... пансионат? — он замялся. — Ты молодец, настоящая внучка. Но там же оплата большая. Давай так: ты перепишешь на меня доверенность на управление маминой пенсией, а я буду привозить ей фрукты. И вообще, нам надо встретиться, обсудить твою новую квартиру. Говорят, ты неплохо поднялась?
Я слушала его и улыбалась. Раньше я бы оправдывалась, злилась или пыталась что-то доказать. Теперь мне было просто скучно.
— Игорь, — прервала я его поток слов. — Во-первых, я подала заявление в полицию о мошенничестве с квартирой бабушки. Юристы говорят, что твоя сделка с залогом была проведена с нарушениями. Во-вторых, бабушка подписала приказ об ограничении твоих посещений. Она не хочет тебя видеть. И в-третьих... никогда больше не звони мне. Для тебя я больше не «Леночка». Я — тот самый «отрезанный ломоть», который больше не кормит твою семью.
Я положила трубку и добавила номер в черный список. Навсегда.
Я проезжала мимо нашего старого дома. В окнах «сталинки» горел теплый свет, на подоконниках стояли чужие цветы. Тот ремонт, который я делала с такой любовью, теперь служит другим людям. Сначала мне было больно, но потом я поняла: дом — это не стены. Это люди, которые тебя там ждут.
Бабушка иногда звонит мне из пансионата. Она больше не требует и не командует. Она спрашивает, как у меня дела, и долго молчит в трубку. Я присылаю ей книги и оплачиваю лучший уход, но я больше не прихожу к ней по первому зову.
Стакан воды ей подает медсестра по расписанию. А я... я наконец-то пью свой кофе в тишине, зная, что за моей спиной больше нет тех, кто готов ударить в нее ради лишнего квадратного метра.
Справедливость — штука холодная. Лена не стала «святой» и не простила всех, но и не стала жестокой — она просто расставила границы. Бабушка получила уход, но потеряла близость, которую не ценила. Как вы считаете: имеет ли смысл прощать предательство, если человек просит об этом только тогда, когда ему стало плохо? Или «билет в один конец» — это единственно верный способ защитить себя от таких родственников? Жду ваших мнений!
