Ира, жена Павла, достала смартфон и открыла заметки. Палец замер над экраном, готовый фиксировать. Зоя отметила этот жест — деловой, сухой. Словно они не на семейном обеде, а на совещании у нотариуса.
— Нам нужно серьёзно поговорить, — сказал Павел, отодвигая пустую тарелку. Он посмотрел на сестру, потом на жену, словно искал поддержки.
Зоя напряглась. Обычно такие вступления не предвещали ничего хорошего. Или денег попросят, или опять начнут учить, как правильно питаться и какие таблетки пить. Она бросила быстрый взгляд на мужа. Николай сидел спокойно, доедая жаркое. Ему всегда было проще молчать, пока буря не грянет прямо над головой.
— Что-то случилось? — спросила Зоя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На работе проблемы?
— Нет, мам, всё нормально, — отмахнулась Лена. Дочь сидела напротив, крутила в руках телефон. — Просто мы тут с Пашей и Ирой обсудили кое-что. Решили, что лучше сейчас всё решить, на берегу, так сказать. Чтобы потом без обид и сюрпризов.
— О чём речь-то? — Николай наконец поднял глаза. — На берегу чего?
— Наследства, пап, — просто сказала Лена.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как тикают старые часы на стене — те самые, с боем, которые Паша ещё в детстве пытался разобрать, чтобы посмотреть, где там кукушка прячется. Кукушки там не было, только пружины и шестерёнки.
— Какого наследства? — тихо переспросила Зоя. — У нас кто-то умер?
— Мам, ну не начинай, — поморщился Павел. — Мы же взрослые люди. Все всё понимают. Мы не вечные, вы тоже… ну, в возрасте. Чтобы потом мы с Ленкой не грызлись, как собаки, надо сейчас договориться. Логично же?
— Логично, — кивнула Ира, не поднимая глаз от экрана. — Статистика показывает, что восемьдесят процентов семейных конфликтов происходит из-за неурегулированных имущественных вопросов.
— Вот! — Павел поднял палец. — Поэтому мы подумали: давайте сразу решим. Мне — квартира, Лене — дача. По кадастровой стоимости там примерно одинаково выходит, если учитывать, что в квартире ремонт нужен, а дача у вас зимняя, с газом.
Зоя смотрела на сына и не узнавала его. Вроде тот же Пашка, которому она шарфы вязала, который прибегал с разбитыми коленками. А сейчас сидит чужой лысеющий мужчина и делит её кухню, её спальню, её жизнь.
— Квартира, значит, тебе… — медленно произнёс Николай. — А нам с матерью куда? На дачу?
— Зачем? — искренне удивилась Лена. — Живите пока тут. Мы же не выгоняем. Это просто… ну, договорённость на будущее. Чтобы я знала: дача моя, я могу там, например, баню новую планировать. А Пашка знает, что квартира его, и он может уже прикидывать, как тут перепланировку делать.
— Перепланировку? — эхом отозвалась Зоя.
— Ну да, — оживилась Ира. — Здесь коридор просто ужасный, съедает полезную площадь. Если снести стену в большую комнату и объединить санузел, получится вполне современная евродвушка. Для сдачи идеально, или потом, если Диме понадобится…
Зоя почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Они уже всё решили. Они уже снесли стены, выкинули старый диван, на котором Николай любит дремать под новости, и поселили сюда какого-то Диму или квартирантов.
— Дети, мы пока живы, — сказала она. Голос предательски дрогнул.
— Мам, ну вот опять ты за своё! — всплеснула руками Лена. — Драму включаешь. Мы же не говорим «умирайте завтра». Живите хоть до ста лет! Просто порядок должен быть. Вам самим спокойнее будет, что между нами всё честно.
— Честно… — повторил Николай. Он аккуратно положил вилку, вытер рот салфеткой и скомкал её. — То есть вам дачу, вам квартиру. А нам — право пожить в ваших метрах до срока дожития?
— Пап, не утрируй, — Павел начал раздражаться. — Это нормальный, цивилизованный подход. В Европе все так делают. Брачные контракты, завещания с тридцати лет. Это только у нас принято делать вид, что смерти не существует, а потом судиться годами. Ты этого хочешь? Чтобы мы с Ленкой судились?
Зоя посмотрела на дочь. Лена сидела с независимым видом, но глаза прятала.
— Лена, а ты как считаешь? Тебе дача нужна? Ты же говорила, что копаться в земле — это для пенсионеров.
— Земля — это актив, — отрезала дочь. — И потом, там воздух, природа. Мы с Игорем думали, может, бассейн поставим. Газон сделаем. Грядки эти ваши уберём, конечно, без обид.
«Грядки уберём». Розы, которые Зоя выращивала пятнадцать лет. Яблони, которые Николай прививал. Всё под газон. Всё под бульдозер.
— Записала, — тихо сказала Ира. — Квартира — Павлу, дача — Елене. Родители, вы не против, если мы к нотариусу на следующей неделе запишемся? Оформим дарственные с пожизненным проживанием. Так надёжнее, чем завещание. Завещание ведь и оспорить можно, и переписать…
Вот оно. Страх. Они боятся, что родители передумают. Или что один из них, оставшись вдовцом, сойдёт с ума и отпишет всё кошачьему приюту.
— Мы подумаем, — твёрдо сказал Николай. — А сейчас давайте чай пить. Торт же купили.
Остаток обеда прошёл в тягостном гуле голосов. Ира рассказывала про какую-то новую диету, Павел жаловался на пробки, Лена молчала, уткнувшись в телефон. Зоя разливала чай, и руки у неё были ледяные. Ей казалось, что она разливает чай на поминках. На своих собственных поминках.
Когда за детьми закрылась дверь, в квартире стало оглушительно тихо.
Зоя долго мыла посуду. Тёрла тарелки так, будто хотела стереть с них узор. Николай сидел в кресле перед выключенным телевизором.
— Коль, ты спишь? — спросила она, вытирая руки полотенцем.
— Нет.
— Они нас уже похоронили, Коля.
— Не говори глупостей.
— Не глупости это! Ты слышал Ирку? «Коридор съедает площадь». Она уже стены ломает! Она уже видит эту квартиру без нас. Пустой. Очищенной.
Николай вздохнул, тяжело поднялся и подошёл к окну. На улице было темно, горели фонари, редкие машины шуршали шинами по асфальту.
— Они просто практичные, Зой. Жизнь сейчас такая. Жёсткая. Они боятся.
— Чего боятся? Нас?
— Неопределённости. Хотят гарантий.
— Гарантий нашей смерти?
— Гарантий своего будущего. Им ипотеки платить, детей учить… А тут мы сидим, как собаки на сене. Вроде и есть капитал, а вроде и нет его.
— Капитал… — Зоя горько усмехнулась. — Мы для них теперь не родители. Мы — активы. Обременение с правом пожизненного проживания.
Она подошла к мужу, прижалась щекой к его плечу. Плечо было жёсткое, костлявое. Старое плечо.
— Мне страшно, Коль. Не умирать страшно. Страшно, что они будут ждать. Каждый раз, когда мы заболеем, они будут думать: «Ну вот, скоро. Скоро коридор расширим. Скоро бассейн поставим». Как жить с этим? Как им в глаза смотреть?
Николай обнял её, погладил по седой голове.
— А мы не будем спешить, Зоенька. Мы ещё посмотрим, кто кому бассейн поставит.
На следующие выходные Лена приехала на дачу без приглашения. Зоя как раз возилась с клубникой — нужно было обрезать усы. Николай в гараже перебирал старые инструменты.
Лена вышла из машины не одна. С ней был какой-то мужичок в спецовке с лазерной рулеткой.
— Привет, мам! — крикнула дочь от калитки. — Я тут специалиста привезла, надо замеры сделать.
— Какие замеры? — Зоя разогнулась, чувствуя, как ноет поясница.
— Ну, для ландшафтного дизайна. Я же говорила про газон. Хочу прикинуть, сколько рулонов надо и где беседку ставить.
Мужичок уже деловито шагал по участку, пищал своей рулеткой и что-то бормотал себе под нос.
— Женщина, отойдите, луч перекрываете, — буркнул он Зое.
Зоя опешила. На своей собственной даче, где она каждый куст знала по имени, её просят отойти.
— Лена, — позвала она. — Лена, подойди сюда.
Дочь подошла, жуя жвачку. Вид у неё был деловой и немного скучающий.
— Что, мам?
— Какой газон? Какая беседка? Мы здесь картошку сажаем. И теплица стоит.
— Мам, ну двадцать первый век. Какая картошка? В магазине копейки стоит. Игорь посчитал, что бензин дороже выходит, чем ваш урожай. Снесём теплицу, тут будет зона барбекю.
— Снесёте? — из гаража вышел Николай. В руках у него был разводной ключ. Вид у него был недобрый.
— О, пап, привет. Ну да. Вам же легче будет. Не надо спину гнуть. Будете приезжать, отдыхать, шашлыки жарить. Мы всё организуем.
— А нас вы спросили? — тихо спросил Николай.
— Ну мы же договорились! — Лена закатила глаза. — Ну пап, ну хватит. Вы сами жалуетесь, что устаёте. Я заботу проявляю, а вы…
— Заботу, значит, — Николай посмотрел на мужичка с рулеткой, который как раз целился в старую яблоню. — Слышь, командир! А ну пошёл отсюда.
— Пап! — взвизгнула Лена.
— Я сказал — вон. И рулетку свою забери, пока я её не конфисковал.
Мужичок, опытный в таких делах, мгновенно оценил габариты ключа и решимость хозяина.
— Лена, я в машине подожду, — бросил он и ретировался.
— Ты что творишь? — Лена покраснела пятнами. — Я деньги заплатила за выезд!
— Забери деньги. И сама уезжай, — Николай говорил спокойно, но внутри у него всё клокотало. — Пока я жив, здесь хозяин я. И яблоня эта стоять будет. И теплица. А когда помру — хоть травой всё засейте, хоть бетоном залейте. Но не раньше.
— Ах так? — Лена прищурилась. Лицо у неё стало злым, чужим. — Значит, по-хорошему не хотите? Ладно. Только потом не звоните: «Леночка, привези лекарства, Леночка, отвези в больницу». Сами справляйтесь со своей картошкой!
Она развернулась, хлопнула калиткой так, что с петель посыпалась ржавчина, и уехала. Пыль долго висела в воздухе.
Зоя села на перевёрнутое ведро и заплакала.
— Ну всё, Коля. Теперь и дочери у нас нет.
— Есть у нас дочь, — буркнул Николай, бросая ключ на верстак. — Просто она забыла, чья она дочь. Ничего, вспомнит.
Через два дня пришёл черёд Павла. Он позвонил вечером, голос был бодрый, нарочито весёлый.
— Привет, предки! Как жизнь молодая? Слушайте, я тут подумал… У вас на балконе хлам всякий лежит. Лыжи старые, банки. Давайте я в субботу приеду, вывезу всё? Освободим пространство. Ира хочет посмотреть, можно ли там панорамное остекление сделать.
Зоя держала трубку и смотрела на Николая. Тот кивнул: давай, мол, говори.
— Павлик, — сказала она мягко. — Не надо приезжать.
— В смысле? Вы заняты?
— Нет, не заняты. Просто не надо ничего вывозить. Нам лыжи нужны.
— Мам, какие лыжи? Ты на них последний раз в восемьдесят пятом стояла! Они сгнили уже.
— Нужны, — твёрдо повторила Зоя. — И банки нужны. И панорамное остекление нам не нужно. Нам дует.
— Мам, вы чего, сговорились с отцом? Ленка звонила, жаловалась, что папа её выгнал. Вы чего войну начинаете? Мы же как лучше хотим!
— Кому лучше, Паша?
— Всем! Рациональное использование ресурсов! Квартира в центре, она денег стоит, а вы живёте как… как в музее советского быта.
— Это наш музей, Паша. И мы в нём экспонаты. Не надо нас трогать.
Павел помолчал. Потом голос его стал холодным, как у Иры.
— Ясно. Маразм крепчал. Ладно, живите как хотите. Но имейте в виду: ремонт в подъезде планируется, сбрасываться надо по пять тысяч. Я платить не буду. Квартира же пока не моя, сами сказали. Вот вы собственники — вы и платите.
— Хорошо, — сказала Зоя. — Мы заплатим.
Она положила трубку. Руки тряслись.
— Пять тысяч… — прошептала она. — Коль, у нас до пенсии две тысячи осталось.
Николай сжал кулаки.
— Есть же отложенные. Гробовые.
— Коля, это святое. Мы десять лет собирали. Чтобы потом детям не в тягость, чтобы достойно…
— Знаю. Но на подъезд возьмём. Не занимать же у этих.
Они помолчали. За окном гудел город, равнодушный к их беде.
Прошёл месяц. Дети не звонили. Точнее, звонили пару раз, сухо, по делу: «Живы? Ну ладно». Никто не приезжал.
Зоя и Николай остались одни в своей тихой квартире. Казалось бы, живи и радуйся: никто стены не ломает, никто грядки не топчет. Но радости не было. Была пустота. И обида — жгучая, горькая, как полынь.
Они понимали: дети их наказали. Объявили бойкот. Ждут, когда старики сломаются, когда приползут просить помощи, общения, внуков.
В один из вечеров Николай сидел за компьютером. Он не очень любил технику, но жизнь заставила освоить интернет, чтобы платить за коммуналку и читать новости.
— Зой, иди глянь, — позвал он.
— Что там? Опять цены подняли?
— Нет. Смотри, санаторий. В Кисловодске. «Лучшая жизнь». Программа для пенсионеров: массаж, ванны, горы. Три недели.
— Красиво, — вздохнула Зоя. — И дорого, наверное?
— Дорого. Сто пятьдесят тысяч на двоих.
— Ого! Это же… — она осеклась. Это были их гробовые. Почти все.
— Вот я и думаю, — Николай повернулся к ней. В глазах его блеснул странный огонёк. — Зачем копить на смерть, если можно пожить?
— А если… ну, случится что? На что хоронить?
— А дети на что? — усмехнулся Николай. — Вот пусть наследники и хоронят. Квартира-то дорогая. Дача зимняя. Неужели на похороны не найдут?
Зоя замерла. Сама мысль потратить «смертные» деньги казалась кощунственной. Они откладывали их десять лет. По копеечке. Чтобы «достойно», чтобы «людям в глаза не стыдно смотреть».
— А знаешь… — она вдруг выпрямилась. — А давай!
— Серьёзно?
— Серьёзно! Всю жизнь экономили. Всю жизнь детям лучшее: Паше на институт, Лене на свадьбу, внукам на подарки. А себе? Нарезку на Новый год да мандарины?
— Решено, — Николай хлопнул ладонью по столу. — Звоню, бронирую.
Они уехали, никому не сказав. Просто закрыли квартиру, отключили домашний телефон и сели в поезд.
Кисловодск встретил их солнцем и чистым, вкусным воздухом. Они гуляли по парку, пили нарзан — с его терпким минеральным привкусом он казался эликсиром молодости. Николай купил себе светлую шляпу, как у пижона, а Зоя — яркий шарфик.
Они тратили деньги. Не просто тратили — транжирили. Экскурсии, кафе, такси. Зоя впервые за двадцать лет сделала маникюр в салоне. Николай прошёл курс массажа, и спина перестала ныть.
На второй неделе позвонил Павел.
— Мам, вы где? Я заезжал — дверь закрыта, свет не горит. Соседи говорят, вас неделю не видели.
— Мы на курорте, Паша, — весело ответила Зоя, откусывая пирожное в кафе.
— На каком курорте? Вы что, с ума сошли? Откуда деньги?
— Из тумбочки, сынок. Из той самой тумбочки.
— Это… вы что, наши деньги тратите? — вырвалось у Павла.
— Ваши? — переспросила Зоя. — Нет, милый. Это наши деньги. Наши гробовые. Но мы решили, что помирать пока не собираемся. Так что гуляем!
В трубке повисло молчание. Такое плотное, что его можно было резать ножом.
— Мам, вы… вы эгоисты, — выдавил наконец Павел. — У меня ипотека, у Ленки кредит за машину. Мы рассчитывали…
— На что? Что мы умрём подешевле? — спокойно спросила Зоя.
— Ну зачем ты так… Просто могли бы и помочь. Раз у вас лишние есть.
— Лишних нет, Паша. Есть только наши. Всё, мне пора на процедуры. Целую.
Она нажала «отбой» и посмотрела на мужа. Николай улыбался. Он ел мороженое, и капля шоколада застыла у него на усах.
— Что сказал? — спросил он.
— Сказал, что мы эгоисты.
— Ну и отлично. Значит, мы всё делаем правильно.
Вернулись они загорелые, похудевшие и какие-то лёгкие. Словно сбросили не только килограммы, но и тонну груза с плеч. Денег почти не осталось — только на месяц до пенсии.
На вокзале их встречали. И Павел, и Лена. Стояли с кислыми лицами, но приехали. Видимо, испугались, что родители вообще квартиру продадут и всё по ветру пустят.
— Ну вы даёте, путешественники, — буркнула Лена, забирая у матери сумку. — Могли бы хоть предупредить. Мы же волнуемся.
— Волнуетесь за нас или за квартиру? — подмигнул Николай.
Лена вспыхнула, но промолчала.
Дома был накрыт стол. Ира расстаралась: салаты, горячее. Видимо, провели стратегическую сессию и решили сменить тактику. Лаской действовать.
За столом сидели смирно. Никто не доставал телефоны. Никто не говорил про наследство.
— Мам, пап, — начал Павел, накладывая себе салат. — Мы тут подумали… Ну, погорячились мы тогда. С этим дележом. Вы правы, живите сколько хотите, никто вас не гонит.
— Спасибо, сынок, — кивнула Зоя. — Разрешил.
— Но есть предложение, — вкрадчиво вступила Ира. — Раз уж вы такие активные стали, путешествуете… Может, сдадим дачу на лето? Деньги хорошие, вам прибавка к пенсии. А мы поможем арендаторов найти.
Зоя переглянулась с мужем. Опять. Они не могут остановиться. Для них любой ресурс должен работать. Дача не должна простаивать. Родители не должны проедать капитал.
— Не надо сдавать дачу, — сказал Николай.
— Почему? — удивилась Лена. — Стоит же пустая!
— Мы её продаём.
Звон упавшей вилки прозвучал как выстрел.
— Что? — хором спросили дети.
— Продаём, — спокойно повторил Николай. — Соседу, Петровичу. Он давно просил, участок расширить хочет. Задаток уже дал.
— Как продаёте? — Павел побледнел. — Это же… это же Лене предназначалось!
— Лене предназначалось наследство, — уточнила Зоя. — А дача — это наша собственность. Мы поняли, что не тянем её. Здоровье уже не то. А деньги нам нужны.
— Зачем? — прошептала Ира.
— Жить, Ирочка. Жить. Мы тут посчитали: если продать дачу и положить деньги на счёт, нам хватит на санаторий два раза в год. И на такси. И на фрукты. И даже на ремонт в этой квартире. Кстати, коридор мы решили не трогать, а вот обои переклеим. В цветочек.
Дети сидели, словно их пыльным мешком ударили. Картинка мира, которую они так тщательно выстроили — где им все должны, где будущее расписано по нотам, — рушилась на глазах.
— Но это же несправедливо! — воскликнула Лена. У неё на глазах выступили слёзы. Искренние слёзы обиды. — Пашке квартира останется, а мне что? Ничего? Вы меня обделяете!
— Лена, — тихо сказал Николай. — Мы не делим наследство. Мы просто распоряжаемся своим имуществом. Разницу чувствуешь?
— Но я же рассчитывала! Мы с Игорем планировали!
— Планируйте, дочка. Сами. Зарабатывайте, покупайте. А наше — это наше. Пока мы живы.
Ужин закончился быстро. Дети ушли расстроенные, обиженные, почти враги. Лена кричала в коридоре, что ноги её больше здесь не будет. Павел молчал, но смотрел волком.
Зоя закрыла за ними дверь. Повернула замок на два оборота. Щёлк-щёлк.
— Жёстко мы с ними, Коля? — спросила она, прислонившись спиной к двери.
— Жёстко, — согласился Николай. — Зато честно. Как они хотели.
— Они нас теперь ненавидеть будут.
— Перебесятся. Зато теперь они знают: мы не тени. Мы живые люди. И с нами надо считаться.
Они прошли на кухню. На столе остались недоеденные салаты, грязные тарелки. Праздник не удался. Или, наоборот, удался?
Зоя подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояли две фигуры. Павел и Лена. Они не расходились. Они стояли и что-то бурно обсуждали, размахивая руками. Наверное, строили новый план. Как теперь делить одну квартиру на двоих? Или как признать родителей недееспособными?
Зоя смотрела на них, и ей было их жалко. Бедные, несчастные взрослые дети. Они так спешат жить будущим, что пропускают настоящее. Они делят шкуру неубитого медведя, не замечая, что медведь может и лапой дать.
— Коль, иди сюда, — позвала она.
Николай подошёл, обнял её за плечи.
— Смотри, они сейчас похожи на нас в молодости. Помнишь, как мы спорили, куда диван поставить в коммуналке?
— Помню. Только мы тогда на свои спорили.
— Ну, время сейчас другое…
Внизу Павел сел в машину, Лена что-то крикнула ему вслед и пошла к своему автомобилю. Разъехались.
— Ничего, — сказал Николай. — Приедут. Куда они денутся. Деньги от дачи появятся — сразу приедут. Внуков привезут.
— Думаешь?
— Уверен. Любовь к родителям — чувство святое, особенно когда у родителей есть счёт в банке.
Он усмехнулся, но глаза были грустные.
— Давай чай пить, Зой. Мы же с Кисловодска пастилу привезли.
— Давай.
Они сели пить чай. Старые часы на стене пробили десять раз. Кукушки там не было, но время шло. Их время. И оно теперь принадлежало только им.
На следующий день Зоя позвонила Петровичу насчёт дачи. Он обрадовался, обещал прийти с деньгами завтра. А вечером позвонила Лена.
— Мам, привет. Слушай, я тут подумала… Бассейн на даче — это морока одна. Чистить его, фильтры менять. Хорошо, что продаёте. Правильно.
Голос был деланно-бодрый, но Зоя слышала: дочь прощупывает почву. Ищет новые подходы.
— Я рада, что ты понимаешь, Лена, — сказала Зоя.
— А вы когда деньги получите… может, нам с ипотекой поможете немного? Частично погасить? Чтобы процентов меньше было. Всё равно ведь лежать будут, инфляция съест.
Зоя улыбнулась. Ничего не изменилось. И всё изменилось.
— Мы подумаем, Лена. Мы обсудим с папой. У нас ведь теперь много планов. Зубы вот сделать хотим, круиз по Волге присмотрели.
— Круиз? — Лена поперхнулась. — Мам, какой круиз? Вас укачивает!
— Таблетки купим. Импортные. Дорогие.
Зоя положила трубку и подмигнула мужу. Жизнь продолжалась. И кажется, она становилась интереснее.