Иконка Николая Чудотворца отклеилась от торпеды, когда Геннадий Петрович резко затормозил у светофора. Он аккуратно прижал её обратно, разгладил пальцем. Галя приклеила ещё при жизни, и с тех пор — три года — иконка держалась. А тут вдруг отошла.
— Знак, что ли? — пробормотал он и тут же одёрнул себя. Какие знаки, Гена. Клей просто высох.
«Рено Дастер» был для него не просто машиной. Пока он за рулём — он мужчина в самом соку, хозяин положения, дачник со стратегией. Стоило выйти из салона, как возраст наваливался: колени поскрипывали, одышка напоминала о лишних пельменях, а мир вокруг становился слишком быстрым и громким.
Машину он берёг. Чехлы из экокожи, оплётка на руль. В бардачке — порядок: влажные салфетки, фонарик, нож, изолента.
— Гена, ты бы хоть пыль с торпеды не сдувал при мне, ревную, — смеялась когда-то Галя.
Гали нет уже три года. А «Дастер» остался. Единственный, кто не задавал вопросов и всегда был готов везти хоть на край света, хоть за навозом в соседнее село.
Началось всё в ноябре. Слякоть сковала город, настроение у всех было паршивое. Приехал Артём.
Сын в последнее время заглядывал редко, всё больше звонил на бегу. А тут — с тортиком, в новом пуховике. Глаза бегают, но улыбка широкая. Такая же была в детстве, когда дневник с двойкой прятал.
— Пап, разговор есть. Серьёзный.
— Женишься опять? — хмыкнул Геннадий, ставя чайник.
— Да погоди ты. Маринка намекает, конечно, но сейчас о деле. Мне по работе повышение светит. Начальником логистики ставят. Но там условие — нужна машина в собственности, кроссовер или что-то посолиднее. Моя «Калина» не годится, засмеют. А служебную дадут только через полгода испытательного.
— И чего? — Геннадий напрягся. Денег у него было — только на похороны отложено да на жизнь.
— Перепиши на меня «Дастера». Временно.
— Тёма, ты в своём уме? — Геннадий даже чайник выключил, не дождавшись свистка. — Я без колёс как? Мне на дачу рассаду скоро, потом мать проведать на кладбище...
— Пап, ну ты чего? Машина у тебя останется! Я на ней ездить не буду. Просто по документам она станет моей. Принесу справку в контору, что обеспечен транспортом, получу должность, а через полгода — обратно на тебя перепишем. Или новую тебе куплю, из салона!
Артём говорил складно. Про перспективы, про ипотеку, которую они с Мариной тянут, про то, что «батя, ну помоги, один раз прошу, я ж для семьи стараюсь».
Геннадий смотрел на сына. Вырос лоб здоровый, щетина аккуратная, а глаза те же — просящие, чуть виноватые. Вспомнил, как Тёма в детстве велосипед выпрашивал. Купили. Через неделю украли у магазина — не пристегнул. Потом гитару просил — валяется на антресолях до сих пор. Но тут дело взрослое. Карьера.
— Точно машина у меня будет?
— Зуб даю! Пап, ну ты что, родному сыну не веришь? Это чисто формальность. Бюрократия.
Геннадий Петрович сдался.
Переоформили в ГИБДД за один день. Артём сиял, обнимал отца, даже слезу смахнул.
— Ты, батя, мировой мужик. Я не забуду.
Зима прошла спокойно. Машина стояла в гараже, Геннадий пару раз выезжал — прогреть двигатель, съездить в оптовый за продуктами. ПТС теперь лежал у Артёма, но ключи — у отца. В страховку его вписали, всё по закону.
А в марте началось странное.
Звонит Артём:
— Пап, тут такое дело. На фирме проверка. Служба безопасности требует, чтобы машина стояла на корпоративной стоянке. Инвентаризация активов сотрудников.
— Чего? Тёма, мне в субботу на дачу, я доски заказал для парника!
— Пап, это на неделю! Ну выручай. Иначе премию срежут, а мы с Маринкой ремонт в ванной затеяли, каждая копейка на счету. Заберу, через пять дней верну. Честное слово.
Забрал. Приехал с другом, весёлый, суетливый.
— Не скучай, батя! Если куда надо — такси вызову.
— Какое такси до дачи, там грязи по колено, — буркнул Геннадий, отдавая ключи.
Сердце кольнуло. Будто кусок души отрывал.
Неделя прошла. Тишина.
Геннадий звонит — абонент недоступен. Звонит вечером — «Пап, я на совещании, перезвоню». Не перезвонил.
Вторая неделя. Апрель на носу, дороги подсохли, соседи вовсю рассаду возят. А Геннадий Петрович сидит в квартире.
Зашёл сосед, Игорь Ильич. Мужик дотошный, любил знать всё про всех.
— Привет, Петрович. Чего пешком ходишь? Сломался француз твой?
— Сын взял. По работе.
— А-а, по работе... — Ильич как-то криво усмехнулся, достал смартфон. — А то смотрю, на Авито твой красавец висит. Думал, продаёшь.
У Геннадия внутри похолодело.
— Врёшь.
— Зачем мне врать? Вон, гляди. Царапина на бампере — твоя же? Ты об ворота гаражные притёрся в позапрошлом году.
На экране — его «Дастер». Его чехлы. Его царапина. И цена — миллион сто. Внизу: «Артём. Собственник. Срочно».
Геннадий сел на табуретку. Ноги стали ватными.
— Давно висит?
— Дня три. Просмотров много. Уйдёт машина, Петрович. Хороший аппарат.
Ильич потоптался.
— Ты это... позвони сыну. Может, ошибка какая.
Пальцы не попадали по кнопкам старенького телефона. Гудки шли длинные, издевательские. Наконец взяли трубку.
— Да, пап? Занят немного.
— Тёма... — Геннадий сглотнул. — Ты машину продаёшь?
Пять секунд тишины. Где-то там играла музыка, женский смех.
— Пап, ты откуда узнал?
— Сосед показал. На Авито. Тёма, это как понимать? Ты же сказал — для работы! Ты же сказал — вернёшь!
— Пап, не кипятись, давление подскочит, — голос Артёма стал жёстким. — Ситуация изменилась. Нам с Маринкой деньги нужны. Срочно.
— Какие деньги? Ты работаешь, она работает! Машина — это мои ноги, Тёма! Как я на дачу? Как вообще?
— Пап, ну дача эта твоя — одно название. Три грядки и домик-развалюха. Картошку проще в магазине купить. А у нас — жизнь. Маринка в отпуск хочет, в Турцию, она три года на море не была. Выгорание у неё. И ипотеку закрыть часть надо.
— В Турцию? Мою машину — на Турцию?
— Пап, машина юридически моя. Ты сам подписал. Я не заставлял. Мне семью содержать, а у тебя пенсия.
— Я тебе поверил...
— Пап, хватит драмы. Продам, съездим, потом заработаю — куплю тебе «Ниву» какую-нибудь. Для дачи — самое то. Всё, мне некогда.
Гудки.
Геннадий сидел на кухне, смотрел на остывший чай. В углу тикали часы — подарок Гали на юбилей. Тик-так. Жизнь прошла. Вырастил сына.
Вечером он поехал к ним. Не мог сидеть. Не мог поверить.
На автобусе, потом на метро, потом на маршрутке. Час пик. Его толкали, наступали на ноги, пахло чужим потом. Он отвык. В машине он был в своём мире. А тут — просто старик в потёртой куртке.
Дверь открыла Марина. Шёлковый халатик, красивая, молодая. Взгляд равнодушный.
— Ой, Геннадий Петрович. Мы не ждали. Тёмы нет, он на показе.
— На показе чего? Машины?
— Ну да. Покупатель приехал, с деньгами.
Геннадий отодвинул её плечом, прошёл в коридор. Пахло духами и кофе. Хорошо живут. Ремонт свежий, обои дорогие.
— Где он?
— Я же сказала — уехал. Не устраивайте скандал. — Марина скрестила руки. — Вы сами всё понимаете. Тёме тяжело. А машина стояла, ржавела. Зачем?
— Это моя машина, Марина. Я на неё пять лет копил. Мать ещё жива была...
— Это было давно. Сейчас другие времена. Мы продадим, вложим... ну и отдохнём. Мы молодые. Нам жить хочется сейчас, а не когда на пенсию выйдем.
— А я, значит, уже пожил?
Марина закатила глаза:
— Зачем вы так? Сын или железка? Помочь детям — это нормально. Вы же отец.
Заскрежетал ключ. Вошёл Артём. В руках — пачка денег, перетянутая резинкой. Увидел отца — улыбка сползла.
— Пап? Ты чего тут?
— Продал?
Артём стал разуваться. Долго, тщательно.
— Продал. Хорошо взяли. Мужик нормальный, рыбак.
— Рыбак... — эхом повторил Геннадий. — Я тоже рыбак, Тёма.
— Пап, ну не начинай. Вот, возьми, — он вытащил несколько купюр, протянул. — Пятьдесят тысяч. Купишь себе... телевизор. Или на санаторий.
Геннадий смотрел на красные бумажки. Пятьдесят тысяч. Машина ушла за миллион с лишним, а ему — пять процентов. Цена его доверия.
Из комнаты крикнула Марина:
— Тём, скажи ему, что мы взрослые люди! И деньги убери, нам путёвки оплачивать!
Артём сунул деньги отцу в карман:
— Бери. Мы тебе сувенир привезём. Рахат-лукум. Ты же любишь сладкое.
— Я не люблю сладкое, Тёма. У меня диабет. Ты забыл?
— А, ну да... Тогда чай.
Геннадий вытащил деньги. Положил на тумбочку.
— Не надо мне твоего чая. И денег не надо.
— Гордый, что ли?
— Брезгливый.
Лифт не работал. Девять этажей пешком. Колени горели. Каждый шаг отдавался в висках.
На улице шёл мелкий апрельский дождь. Геннадий дошёл до остановки. Автобуса долго ждать. Рядом стояла женщина с тяжёлыми сумками, его ровесница, в вязаном берете.
— Давно стоите? — спросил он, чтобы не молчать.
— Минут двадцать. Безобразие, а не транспорт. У меня рассада вянет, везти надо, а на такси — пенсия не позволяет.
— И у меня рассада. Помидоры. «Бычье сердце».
— Хороший сорт. А я перцы посадила, капризные.
Подъехал автобус, набитый битком. Геннадий подхватил её сумки:
— Давайте помогу.
— Спасибо. Вы настоящий кавалер.
Втиснулись в салон. Геннадия прижали к поручню. Он смотрел в окно, по которому текли грязные струи. Мимо летели иномарки, обдавая автобус брызгами. Где-то там, может, ехал его «Дастер». С новым хозяином-рыбаком.
«Надо гараж Ильичу предложить, — подумал он. — Зачем мне теперь гараж?»
Посмотрел на женщину в берете. Она улыбалась, держась за его рукав, чтобы не упасть на повороте.
— А вы далеко едете?
— До конечной. Потом пешком.
— И я до конечной. Вместе веселее.
Впервые за вечер грудь отпустило.
— Веселее. А как вас зовут?
— Надежда.
— Геннадий.
Автобус тряхнуло на яме.
— Осторожно! — он придержал её.
Дома он достал из шкатулки запасной ключ от «Дастера». Покрутил в руках. Хотел выбросить — рука не поднялась. Положил обратно. Пусть лежит. Как напоминание.
Звонок. На экране — «Сынок».
Телефон звонил долго. Геннадий смотрел на экран. Потом пришло сообщение: «Пап, мы билеты бронируем. Спасибо! Ты лучший!»
Он удалил сообщение. Зашёл в контакты, нашёл «Игорь Ильич Сосед».
— Алло, Ильич? Не спишь?
— Сериал смотрю. Чего?
— Гараж ещё нужен?
— Нужен. А что?
— Бери. С полками и инструментом. И резину зимнюю отдам, почти новая.
— Да ты что? А как же... А, понял. Продал-таки, Тёмка?
— Продал.
— Ну, дела... Почём отдашь?
— По рынку, Ильич. Мне теперь деньги нужны. На жизнь.
Положил трубку. Подошёл к окну. Во дворе темно, только фонарь над пустой лавочкой.
Машины не было. И сына, по сути, не было. Был взрослый мужик, муж какой-то Маринки, который летит в Турцию.
А Геннадий Петрович остался здесь.
Зато завтра он поедет на дачу. На автобусе. С Надеждой. Поможет ей перцы довезти. А там — жизнь не закончилась. Просто поменяла маршрут.
Утром он встретил Ильича у подъезда.
— Петрович, а ямка в гараже сухая?
— Сухая. Бери, не пожалеешь.
Сосед понизил голос:
— А Тёмка знает? Он вроде виды имел, хотел там мастерскую делать.
Геннадий усмехнулся.
— Тёма — взрослый человек. Сам решит свои проблемы. Он теперь при деньгах. А гараж — моя собственность.
Ильич хмыкнул с уважением:
— Ну ты даёшь, Петрович.
Телефон зажужжал. «Сынок».
Геннадий нажал «Отбой». Добавил номер в чёрный список. Не навсегда — на время отпуска. Пусть отдохнут. А ему полезно привыкать к новым маршрутам.
Автобус подошёл вовремя. Надежда уже стояла на остановке, махала рукой в вязаной варежке.
— Геннадий! Я вам место заняла!
Он ускорил шаг, перехватывая сумку с рассадой. Колени болели. Но идти надо было. Вперёд.
Через две недели Артём с Мариной вернулись загорелые. Приехали к отцу с коробкой рахат-лукума. Позвонили в дверь. Никто не открыл. Своим ключом Артём не смог — замок сменён.
Позвонили соседу.
Вышел Ильич, жуя зубочистку.
— К кому, молодёжь?
— К отцу! Где он? Замки поменял, телефон не берёт!
— Петрович? Так он на даче. Живёт там теперь. С весны по осень.
— Как на даче? Там же условий нет!
— Ну, это вы зря. Ремонт затеял. С женщиной одной, приятная такая. Гараж продал, деньги в дом вложил. Печку перебрали, веранду стеклят.
Артём уставился на закрытую дверь, на коробку со сладостями.
— А гараж... как продал? Это же... я рассчитывал...
— Рассчитывал? — Ильич сплюнул щепку. — Значит, просчитался. Бывает. Взрослые люди, сами разбирайтесь.
Артём набрал номер отца. «Абонент временно недоступен».
Марина дёрнула мужа за рукав:
— Пошли, Тём. Потом разберёмся. Мне на маникюр.
Они ушли.
Ильич смотрел им вслед и думал, что «Дастер» был хорошей машиной. Но Петрович, похоже, пересел на транспорт понадёжнее.
А Геннадий в это время сидел на застеклённой веранде, пил чай с мятой и слушал, как Надежда рассказывает про свои капризные перцы.
И впервые за полгода ему было совершенно всё равно, сколько стоит бензин.