В подъезде пахло так, как пахнет безысходность: дешевым табаком, пережаренным луком и кошачьей мочой, въевшейся в бетон еще при Брежневе. Лера поморщилась, прижимая к носу надушенный платок. Этот запах мгновенно отбросил её на двадцать лет назад, в то время, когда она была просто Леркой, дочерью пьющего неудачника, донашивающей куртку за двоюродным братом.
Она поправила воротник норковой шубы — своего доспеха, отделяющего её нынешнюю, успешную, от того убогого прошлого. Бизнес трещал по швам. Кредиторы звонили уже не с просьбами, а с угрозами. Ей нужны были деньги. Срочно. И эта «двушка» в центре, где доживал свой век отец, была её последним спасательным кругом.
Звонок не работал. Торчали два оголенных проводка. Лера с отвращением постучала кулаком в дерматиновую обивку.
— Открывай! Я знаю, что ты дома!
За дверью послышалось шарканье, потом лязг цепочки. Дверь приоткрылась на пару сантиметров. В щели показался мутный, настороженный глаз.
— Вам кого?
— Папа, хватит ломать комедию, — Лера толкнула дверь плечом, по-хозяйски вваливаясь в прихожую.
В квартире было темно. Лампочка под потолком давно перегорела, свет падал только из комнаты. Отец отшатнулся к вешалке, прижимая к груди грязное кухонное полотенце. Он постарел. Господи, как он постарел. Это был не тот грозный мужчина, который орал на маму за недосоленный суп. Это была тень. Ссутуленный, в растянутых на коленях трениках, с седой щетиной, покрывающей впалые щеки.
— Лера? — голос у него был скрипучий, неуверенный.
— Узнал, надо же, — съязвила она, не разуваясь. Грязные сапоги оставили четкие следы на вытертом линолеуме. — А я думала, ты только водку свою узнаешь.
Она прошла в зал, брезгливо оглядываясь. Все было так же, как в день её побега десять лет назад. Тот же полированный сервант с хрусталем, который никому не нужен. Тот же ковер на стене. Только пыли стало больше, и воздух был спертый, тяжелый.
— Чай будешь? — спросил он, семеня за ней. Он смотрел на неё снизу вверх, словно на проверку пришла налоговая.
— Я не чай пить пришла. — Лера бросила сумку на диван, подняв облако пыли. — Садись. Разговор есть.
Отец послушно сел на край табуретки, сложив руки на коленях, как школьник.
— Мне нужны деньги, пап. У меня проблемы. Большие. Эта квартира приватизирована на двоих. Я хочу продать ее.
Он моргнул. Потом еще раз. Казалось, смысл слов доходит до него с трудом, продираясь сквозь вату.
— Продать? — эхом повторил он. — А жить где?
— Ты — поедешь в область. Я нашла вариант. Домик в деревне, воздух, природа. Тебе понравится. А разницу я заберу. Мне нужно закрыть долги, иначе меня просто закопают. Ты же не хочешь, чтобы твою дочь закопали?
Лера давила. Она знала, что жестока, но жалость к себе была сильнее. Где он был, когда ей было плохо? Где он был, когда мама умирала от рака, а он даже не пришел в больницу? Он пил. Он всегда выбирал себя. Теперь её очередь.
— Нельзя продавать, — вдруг тихо, но твердо сказал отец.
Лера вспыхнула.
— Что значит нельзя? Это и моя квартира тоже! Я имею право! Ты мне жизнь испортил, ты маму в гроб вогнал, ты хоть раз для меня что-то сделал? Хоть раз?!
Она кричала, выплескивая всю боль, всю накопившуюся желчь. Она припоминала ему всё: и рваные колготки, и пьяные скандалы, и то, как стыдно ей было приводить друзей. Она хотела его раздавить, заставить чувствовать себя ничтожеством, чтобы он сам, добровольно, подписал любые бумаги, лишь бы она замолчала.
Отец сжался в комок. Он закрыл голову руками, словно защищаясь от ударов.
— Лерочка, тихо... Тихо... Мама спит.
— Какая мама?! — Лера осеклась, задохнувшись от возмущения. — Ты что, издеваешься? Мама умерла пять лет назад! Ты на похоронах был, ты гроб видел! Хватит придуриваться, чтобы квартиру не менять! Я тебя насквозь вижу!
Он вдруг поднял на неё глаза. В них не было страха перед дочерью-бизнесвумен. В них была паника.
— Не кричи, — зашептал он, округляя глаза. — Она с ночной смены пришла. Устала. Если разбудишь — нам влетит. Ты уроки сделала?
Лера замерла. Холод пробежал по спине. Он не шутил.
Отец вскочил и суетливо подбежал к серванту. Дрожащими руками он достал оттуда старую, пожелтевшую тетрадь в клетку и огрызок карандаша.
— Садись, — скомандовал он шепотом, кивая на стол. — Пиши: «Задача номер пять». Я помогу. Там про яблоки. У Пети было пять яблок, два он отдал Маше... Пиши, Лерка, а то мать проснется, проверит, а у нас чистописание не готово.
Лера смотрела на него, чувствуя, как внутри закипает ярость. Он смеется над ней? Решил разыграть сумасшедшего, чтобы суд признал сделку недействительной? Хитрец. Старый, пропитый хитрец.
— Я не буду ничего писать, — процедила она сквозь зубы. — Я вызываю риелтора. Завтра.
Отец вдруг улыбнулся. Широко, светло, какой-то жуткой, неуместной улыбкой.
— А я знаю, почему ты злишься, — он подмигнул и полез рукой под диван. — Ты думаешь, я забыл? Папка ничего не забыл.
Он вытащил из-под дивана пыльную коробку из-под обуви. Торжественно поставил её на стол перед Лерой.
— Сюрприз! — прошептал он. — Только тихо.
Лера машинально заглянула внутрь. Там лежала кукла. Старая советская кукла с отломанной рукой и одним глазом. И рядом — засохший, окаменевший пряник в форме сердца.
— С днем рождения, доча, — отец сиял. — Тебе сегодня семь. Ты теперь большая. В школу пойдешь.
Лера медленно подняла на него взгляд. Ей было тридцать пять. И куклу эту она выбросила на помойку двадцать восемь лет назад...