В квартире Люды и Вовы стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только за два дня до зарплаты. Это была не умиротворенная тишина буддийского монастыря, а напряженное безмолвие, в котором слышно, как в пустом желудке урчит совесть, а в кошельке мышь не просто повесилась, а уже мумифицировалась от тоски.
Люда, женщина тридцати двух лет, обладающая прагматизмом асфальтоукладчика и терпением святой великомученицы, сидела на кухне и гипнотизировала взглядом одинокую морковку. Морковка выглядела уставшей. Рядом с ней, на столешнице, сиротливо лежал кусок батона, который помнил еще времена правления предыдущего президента.
— Вов, — позвала Люда, не повышая голоса. — У нас есть план «Б»? Или сразу переходим к плану «Ж» — жуем воду?
Из комнаты выглянул Вова. Вид у него был виноватый, хотя виноват он был лишь в том, что его фирма решила «оптимизировать расходы» именно за счет премий сотрудников, а машина, этот железный конь апокалипсиса, сломалась ровно в тот момент, когда нужно было платить ипотеку.
— Там в морозилке, кажется, был пакет с куриными спинками. Для супа, — с надеждой произнес он.
— Спинки я сварила позавчера, — вздохнула Люда. — Мы их ели, представляя, что это фуа-гра. Вова, у нас реально шаром покати. До пятницы — двести рублей на карте и проездной.
Они не были бедными. Нет, упаси боже. Они были обычными. Просто так совпало. Знаете, как бывает: сначала ломается зуб, потом стиральная машина, потом машину нужно лечить, а потом ты стоишь посреди кухни и понимаешь, что макароны «по-флотски» без мяса — это просто макароны с грустью.
И именно в этот момент, когда воздух был наэлектризован финансовым кризисом локального масштаба, телефон Люды разразился бодрой трелью. Звонила Зинаида Степановна, мама Вовы. Женщина-ураган, женщина-праздник, женщина-танк.
— Людочка! — голос свекрови был слышен даже без громкой связи, казалось, он проникал через стены. — Мы тут посовещались с твоими, с Ниной и Витей. Решили: чего дома киснуть? Погода шепчет! Едем к вам! Через час будем.
Люда почувствовала, как внутри всё похолодело.
— Зинаида Степановна, — начала она, пытаясь придать голосу твердость, — мы очень рады, правда. Но, может, в следующий раз? Мы устали немного, на работе завал был, дома не убрано…
— Ой, я тебя умоляю! — перебила свекровь. — Кто там на твою пыль смотреть будет? Мы же свои! Не чужие люди, чай! И готовить ничего не надо, мы не кушать едем, а общаться. Чайку попьем и всё. Всё, котики, выезжаем!
Гудки в трубке звучали как приговор.
Люда посмотрела на Вову. Вова посмотрел на Люду. В их глазах читался немой ужас, сравнимый разве что с ужасом пассажиров «Титаника», увидевших айсберг. Только у пассажиров был оркестр, а у них — полпачки чая и засохший лимон, похожий на мумию маленького желтого ежика.
— «Чайку попьем», — передразнила Люда, вскакивая со стула. — Ты знаешь, что такое «чайку попьем» у наших родителей? Это значит, что через час здесь будет филиал ресторана «Прага», только продукты должны предоставить мы!
Они заметались по квартире. Уборка проходила в режиме ускоренной перемотки. Носки летели под диван, журналы стопками трамбовались в шкаф. Но главная проблема оставалась на кухне.
— Может, сбегать в магазин? Кредитку расчехлить? — предложил Вова, нервно теребя пуговицу на рубашке.
— Она пустая, Володя! Мы же закрыли льготный период, забыл? — Люда открыла холодильник.
Вид холодильника вызывал экзистенциальную тоску. На верхней полке стояла банка с остатками хрена. На средней — половина луковицы в целлофане. В отсеке для овощей грустила та самая морковка. В морозилке — лед, который можно было бы добавлять в коктейли, если бы были коктейли.
— Ладно, — Люда выпрямилась, поправляя прическу. — Будем импровизировать. Скажем, что мы на диете. На лечебном голодании. Очищаем чакры и кишечник.
Ровно через час, как по расписанию швейцарских поездов, в дверь позвонили.
На пороге стояла «Великолепная четверка». Зинаида Степановна в цветастом платье, Борис Игнатьевич (свекор) с видом генерала в отставке, и родители Люды — тихая, интеллигентная Нина Сергеевна и Виктор Павлович, мужчина, который считал, что молчание — золото, а еда — это святое.
— А вот и мы! — Зинаида Степановна вплыла в коридор, распространяя запах дорогих, но резких духов. — Ну, показывайте, как живете-можете!
Началась стандартная процедура: объятия, охи-вздохи, осмотр новых обоев («светловаты, маркие будут»), обсуждение пробок и погоды. Люда улыбалась так широко, что у нее свело скулы. Вова переминался с ноги на ногу, как школьник, не выучивший урок.
Все прошли на кухню. Гости расселись. Стол был накрыт скатертью (чистой, слава богу), на нем стояли чашки и заварочный чайник. В центре, на блюдце, лежали тонко нарезанные сухарики из того самого батона. Люда подсушила их в духовке, посыпав солью.
— Ну, давайте, — потер руки Борис Игнатьевич. — С дороги перекусить бы. Что там у нас? Картошечки бы с селедочкой, а? Или борща вчерашнего, он самый вкусный.
— Пап, — Вова кашлянул. — Мы… мы не готовили. Мама же сказала — только чай.
Повисла пауза. Такая, в которой можно было услышать, как тикают часы у соседей сверху.
— В смысле «только чай»? — удивился Виктор Павлович. — Это образное выражение, сынок. «Чай» — это значит посидеть, поесть, поговорить.
— А мы на диете, — быстро вставила Люда. — Интервальное голодание. Очень полезно для сосудов.
Зинаида Степановна подозрительно прищурилась.
— Какое голодание, Людочка? Ты и так прозрачная. А мужика кормить надо! Вова вон, зеленый весь.
— Да сыты мы, мам, правда, — слабо сопротивлялся Вова.
Борис Игнатьевич, мужчина простой и прямой, как рельса, встал и решительно направился к белому другу семьи — холодильнику.
— Ну, диета диетой, а я бы колбаски кусочек отрезал. Или сыра. У меня режим, мне нельзя долго без еды.
Люда хотела крикнуть «Стой!», броситься на амбразуру, закрыть собой этот позорный белый шкаф, но не успела.
Свекор дернул ручку. Дверца открылась, и внутренности холодильника предстали перед взорами общественности во всей своей первозданной пустоте. Лампочка освещала одинокую банку хрена так ярко, словно это был музейный экспонат.
Тишина стала еще плотнее.
Борис Игнатьевич постоял секунду, изучая пустоту, потом повернулся к молодым. Его брови поползли вверх.
— Это что такое? — спросил он громогласно. — Почему у вас в холодильнике пусто? Мы, вообще-то, в гости пришли, а у вас тут мышь в обмороке!
— Борь, ну может они не успели… — начала было Нина Сергеевна.
— Что не успели? — возмутился свекор. — Кусок сыра купить не успели? Яиц десяток? Тут же реально шаром покати! Вы что, воздухом питаетесь?
Зинаида Степановна всплеснула руками:
— Господи, да как же так! Вова, ты же работаешь! Люда!
Стыд, жгучий и липкий, накрыл Люду с головой. Она держалась месяц. Она выкраивала, штопала бюджет, придумывала блюда из ничего, она гордилась тем, что они справляются сами, без помощи родителей, которые и так всю жизнь им помогали. И вот теперь, этот пустой холодильник смотрел на нее как открытая рана.
Нервы, натянутые как струны последние две недели, лопнули.
— Потому что денег нет! — выкрикнула Люда, и голос её сорвался. — Потому что машина сломалась! Потому что премию срезали! Потому что мы не хотели у вас просить, думали, сами вытянем!
Она закрыла лицо руками и, не выдержав, разрыдалась. Горько, навзрыд, как в детстве, когда сломалась любимая игрушка, только теперь игрушкой была их взрослая, независимая жизнь.
Вова обнял ее за плечи, сам красный как рак, и пробормотал:
— Ну всё, Люд, ну перестань…
Но Люда и представить не могла, что слезы — это были только цветочки. Самое страшное, перевернувшее всё с ног на голову, должно было случиться через два часа, когда окажется, что пропал ее отец...