Хаять книги не только удел читателей. Оказывается, сами авторы куда больше склонны к самобичеванию. Это тем более забавно, ведь если читатель не похвалит великое творение, то он узколоб и невежда (по умолчанию)... Да, только кто в таком случае сами творцы, признающие свои книги посредственными и даже стыдящиеся их? Всё очень сложно...
"Многословная дребедень" и "экскременты" Льва Толстого
Многие, наверное, в курсе, как отзывается Лев Николаевич о самом, наверное, известном русском романе. Да. "Многословная дребедень" - так непочтительно Толстой писал об эпопее "Война и мир". Но ему можно. Всё-таки человек лично переписывал его многажды! И жену заставил. (Интересно, как о творчестве мужа отзывалась Софья Андреевна, переписывая в очередной раз новую главу? Об этом история умалчивает. Как писал Алан Милн: "А что подумал по этому поводу Кролик, никто так и не узнал, потому что Кролик был очень воспитанный..." п. с. о Милне ниже)
Про "Анну Каренину" и того хлеще:
"Уверяю вас, что ЭТОЙ МЕРЗОСТИ для меня не существует и что мне только досадно, что есть люди, которым это на что-нибудь нужно. И потому я в том же положении, как человек, у которого бы просили права СДЕЛАТЬ ИЗ ЕГО ЭКСКРЕМЕНТОВ КУШАНЬЕ. Я ничего не могу сказать, кроме пожать плечами".
Алан Милн и Винни-Пух
От экскрементов перейдём к более ароматной субстанции - мёду - и его любителю, пухлому медвежонку. Кто не знает Винни-Пуха, любимую (в реальности не совсем) игрушку сына писателя Кристофера? Так вот, Алан Милн довольно холодно писал о своей репутации детского писателя, считая её пройденным этапом:
"Я написал четыре «детских книжки», общим объёмом около 70 тысяч слов — приблизительно как один небольшой роман. В этих 70 тысячах слов я высказал ВСЁ, что мог, на эту тему и РАСПРОЩАЛСЯ с ней.
Для меня ВСЁ это УШЛО В ПРОШЛОЕ. Я хотел УДРАТЬ от детских книг, как в
своё время мечтал удрать из «Панча». Бесполезно! Англия ожидает, что писатель, как и сапожник, будет судить НЕ ВЫШЕ САПОГА.
Астафьев и посредственность
Об опубликованном в 1986 году нашумевшем романе "Печальный детектив", адаптация которого более 30 лет с успехом шла на сцене Театра Им. Моссовета и который был переведён на многие европейские языки, Виктор Петрович Астафьев, самобытный советский писатель, сказал просто:
"Мой посредственный роман"
Мастера детективов и их герои (дар и проклятие):
- Артура Конан Дойля "тошнило" от Шерлока Холмса. Он пробовал его убить, но потом "воскресил" (по просьбам трудящихся).
- Агата Кристи тоже не сильно любила Эркюля Пуаро. Даже поспешила "прикончить" того в начале 40-х гг. Вот только тот оказался живучим, и написанная смерть героя отсрочилась почти что до самой смерти самого автора: "убивающий" Пуаро роман будет опубликован только в 1975 году. Кристи скончается через несколько месяцев, в январе 1976 г.
"Эркюль Пуаро, мой вымышленный бельгиец; отныне я таскала его за собой повсюду, словно КАРЛИК СВОЙ ГОРБ."
Стиль "Убийства на поле для гольфа" писательница признавала "высокопарным и даже вычурным". Это был всего лишь второй роман про Пуаро, но Кристи уже начала уставать... от капитана Гастингса: "К Пуаро я была намертво привязана, но это не означало, что я обязана оставаться намертво привязанной и к Гастингсу". Поэтому и от "Ватсона" маленького бельгийца было решено отделаться. С меньшей кровожадностью, чем с Пуаро: капитана всего лишь женили... А-ля гражданская смерть по Агате Кристи... Другую, написанную в один из самых тяжёлых периодов своей жизни (смерть матери, развод) книгу, "Тайну голубого поезда", она "терпеть не могла" и "никогда ею не гордилась".
- Интересный момент. Кристи не признавала любовной линии в детективе (тут я с нею солидарна), поэтому, когда ей приходилось вставлять в свои творения милую пару с любовным хэппи-эндом, называла созданную своим воображением чету "жалкими созданиями":
"Любовные мотивы в детективном романе всегда навевали на меня
беспробудную скуку и, как я чувствовала, были принадлежностью
романтической литературы. Любовь, на мой взгляд, не совмещалась с чисто
логическими умозаключениями, характерными для детективного жанра".
Гоголь: после создания - сжечь!
Уж каким был строгим к себе писатель, знает каждый школьник. Но не знает, что тяга к самоуничтожению была у Гоголя в крови. То, что он сжёг второй том "Мёртвых душ", - это давно не новость ("...я вдруг увидел, в каком ещё беспорядке было то, что я считал уже порядочным и стройным. Появленье второго тома в том виде, в каком он был, произвело бы скорее вред, нежели пользу"). Первый же том, опубликованный по материальной причине, Николай Васильевич называл "недоноском", писал: "...последняя половина книги отработана меньше первой, в ней великие пропуски, главные и важные обстоятельства сжаты и сокращены, неважные и побочные распространены, не столько выступает внутренний дух всего сочинения, сколько мечется в глаза пестрота частей и лоскутность его". Довольно ещё по-вегетариански, согласитесь.
Но мало кто знает, что так Николай Васильевич поступал и с другими своими творениями. Так, будучи мало кому известным, в начале своей карьеры писатель опубликовал идиллическую поэму "Ганц Кюхельгартен". Отзывы на неё были не особо приятными, даже язвительными, и молодой 20-летний Николай со своим слугой Якимом, аки тать, прошерстил книжные лавки и выкупил все оставшиеся экземпляры (ирония: в предисловии книги значилось, что это "произведение молодого автора, нуждающегося в деньгах"). А после... конечно же, сжёг! Благодаря этому сейчас сие творение - библиографическая редкость!
Сжигать Гоголь стремился и удачные произведения. Но уже не мог (ведь творения к тому моменту разошлись - и слава богу! - немалым тиражом по стране) и лишь горько вздыхал: "Все эти новые повести (В ТОМ ЧИСЛЕ И МОИ) не так важны, чтобы сделать из них публичное чтение". А увидев как-то у своего приятеля-священника, отца Иоанна, на полке труды свои, удивлялся чуть ли не с испугом:
«Как! И эти несчастные попали в вашу библиотеку!» «Это было именно то время, — поясняет отец Иоанн, — когда он РАСКАИВАЛСЯ во всём, что им было написано".
На краю жизни, создавая нравоучительное сочинение-завещание "Выбранные места из переписки с друзьями" (также признанное творцом "незначительным и ничтожным"), Гоголь стремился искупить дурное влияние своих предыдущих мистик, "сняв с души суровую ответственность" за них:
"Мне хотелось хотя сим искупить БЕСПОЛЕЗНОСТЬ всего, доселе мною
напечатанного, потому что в письмах моих, по признанию тех, к которым
они были писаны, находится более нужного для человека, нежели в моих
сочинениях" ... "моими НЕОБДУМАННЫМИ и НЕЗРЕЛЫМИ сочинениями нанёс я огорченье многим, а других даже вооружил против себя, вообще во многих произвёл неудовольствие" ... "В сочинениях моих гораздо больше того, что НУЖНО ОСУДИТЬ, нежели того, что заслуживает хвалу."
И подводя итог своего творческого пути:
- "Кроме доселе напечатанного, ничего не существует из моих произведений: всё, что было в рукописях, МНОЮ СОЖЖЕНО, как бессильное и МЁРТВОЕ, писанное в болезненном и принужденном состоянии".
Да и вообще свои и чужие произведения Гоголь называл "приторной размазнёй". Хвалил только Пушкинскую "Капитанскую дочку". Столкнулся Николай Васильевич и с другой "кражей собственности". Без его воли был опубликован его портрет. Писатель призывал не покупать "дурно и без сходства" сделанную гравюру, а если уж купил "пиратку", то просил читателя его уничтожить (как, не уточняется, но наверняка сжечь...)
Батюшков и его безделки
Константин Николаевич, поэт, сатирик, современник пушкинской "плеяды" и романтический предшественник Александра Сергеевича, не только с собой был непримирим ("Мне хотелось бы дать новое направление моей КРОХОТНОЙ МУЗЕ и область элегии расширить"), называя свои творения ДРЯНЬЮ, МАРАНЬЕМ, МЕЛОЧЬЮ и БЕЗДЕЛКАМИ. Но и других учил. Не пощадил и учителя Пушкина - Жуковского: "Всё тебе прощу, если напишешь поэму или что-нибудь достойное твоего таланта!" И тоже считал элегии и баллады Василия Андреевича "безделками" (слово-паразит у него):
Пушкину всё надоело!
"Кстати о стихах: сегодня кончил я поэму «Цыгане». Не знаю, что об ней сказать. Она покамест мне ОПРОТИВЕЛА, только что кончил..." (Из письма П. Вяземскому)
Быстро охладевал Пушкин к своим поэмам. Не бичевал себя, не рвал на себе волосы, а смотрел как будто пресытившись. Ещё раньше, он почти в тех же выражениях писал тому же Вяземскому про "Руслана и Людмилу":
"Поэма моя на исходе — думаю кончить последнюю песнь на этих днях. Она мне НАДОЕЛА — потому и не присылаю тебе отрывков". [Спустя месяц]: "Поэму свою я кончил. И только последний, то есть окончательный, стих её принес мне истинное удовольствие. Ты прочтёшь отрывки в журналах, а получишь её уже напечатанную - она ТАК МНЕ НАДОЕЛА, что не могу решиться переписывать её клочками для тебя".
Что ещё надоело Пушкину? Конечно, "Евгений Онегин":
"Онегин" мне надоел и спит"
"Радуюсь, что 1-я песнь тебе по нраву - я сам её люблю; впрочем, на все
мои стихи я гляжу довольно РАВНОДУШНО, как на старые проказы с К...., с театральным майором и проч.: БОЛЬШЕ НЕ БУДУ!" <...>
"Неважный драматург" Чехов
В письме своей возлюбленной Елене Шавровой Антон Павлович скромничал о своей "Чайке":
- "Пьесу я кончил. Называется она так: «Чайка». Вышло не ахти. Вообще говоря, я драматург неважный".
В "Вишнёвом саде" Чехов сожалел о возрасте главной героини Раневской (будто не он её создатель):
"В этой пьесе центральная роль - СТАРУХА!! - к великому сожалению автора"
И убеждал знаменитую Веру Комиссаржевскую, просившую дать ей сыграть в пьесе, что роль Раневской ей не подходит, да и остальные персонажи - "мелковаты и грубоваты", поэтому для неё "не интересны". Досталось и "Трём сёстрам":
"Пьеса вышла СКУЧНАЯ, ТЯГУЧАЯ, НЕУДОБНАЯ; говорю - неудобная, потому что в ней, например, 4 героини и настроение, как говорят, МРАЧНЕЙ МРАЧНОГО".
Предсказывал Чехов провал и своему "Дяде Ване". И как бы подводя итог своему пути писателя-драматурга, сообщал:
"К своим пьесам вообще я отношусь ХОЛОДНО, давно отстал от театра, и писать для театра уже не хочется".
Достоевский и скорость Донцовой
Первая часть, по-моему, слаба <...> В сущности, я совершенно не знаю сам, что я такое послал. Но сколько могу иметь мнения — ВЕЩЬ НЕ ОЧЕНЬ-ТО КАЗИСТАЯ и отнюдь не эффектная.
Это Фёдор Михайлович так о романе "Идиот" выражался в письме поэту А. Н. Майкову. "Преступление и наказание" же стало просто наказанием для автора (такой каламбур!). Ф. М. признавался, что роман ему "ужасно надоел", и долго не мог его кончить. И неудивительно, ведь первоначальный вариант похождений Раскольникова Достоевский в лучших гоголевских традициях сжигает, и приходится начинать сызнова. Параллельно он берёт на себя обязательство написать другой роман для своего кредитора и издателя Стелловского. Иначе пришлось бы Достоевскому распрощаться со всеми правами на свои книги, попав в творческую кабалу. Итого 2 романа на 30 печатных листов. Тут скорость выше, чему у Дарьи Донцовой должна быть:
"Я хочу сделать небывалую и эксцентрическую вещь: написать в 4 месяца 30(!) печатных листов, в ДВУХ РАЗНЫХ романах, из которых один буду писать утром, а другой вечером и кончить к сроку".
И это далеко не все случаи! Спасибо!