– Ты вчера в «Магнит» заходила?
Я замерла с чашкой в руке. Утро, кухня, кофе. Обычное воскресенье.
– Откуда ты знаешь?
Андрей пожал плечами. Смотрел в телефон.
– Видел тебя. Проезжал мимо.
– Ты вчера на работе был до восьми.
– Ну значит, после работы проезжал.
«Магнит» — на другом конце города. От его работы — сорок минут крюка. Зачем ему туда?
– А что покупала? – спросил он.
– Продукты.
– Какие?
Я смотрела на него. Он не поднимал глаз от телефона.
– Гена, что за допрос?
– Никакой допрос. Просто спрашиваю.
Просто спрашивает. Просто знает, что я была в «Магните» на другом конце города. Просто интересуется, что покупала.
Я отпила кофе. Промолчала.
Но запомнила.
Это было три недели назад. С тех пор — я начала замечать.
Он знал, что я обедала в кафе «Ромашка» — хотя я ему не говорила. Знал, что заезжала к маме во вторник — хотя я сказала «в среду». Знал, что была в торговом центре «Галерея» — хотя я говорила, что еду к подруге.
Каждый раз — мелочь. Случайное замечание, вскользь брошенный вопрос. «Ты же вчера в центре была?» «А что в «Галерее» покупала?» «Видел твою машину у мамы».
Видел. Проезжал мимо. Случайно.
Слишком много случайностей.
Восемнадцать лет мы вместе. Дочери — четырнадцать. Маше. Хорошая девочка, послушная. Школа, музыкалка, подружки. Телефон у неё с двенадцати лет — Андрей подарил на день рождения.
Сказал: «Чтобы всегда на связи была. Мало ли что».
Я тогда обрадовалась. Заботливый отец.
А теперь — думаю.
Восемнадцать лет. Ни разу не ревновал. Ни разу не проверял. И вдруг — знает каждый мой шаг.
Что изменилось?
Через неделю — нашла.
Маша была в школе. Андрей — на работе. Я взяла её телефон — забыла дома, попросила привезти.
Открыла. Случайно увидела список приложений.
«Семейный локатор».
Странно. Маша ничего не говорила про такое.
Открыла.
Приложение показывало карту. И две точки. «Мама» и «Папа».
Точка «Мама» — моя геолокация. В реальном времени. Вот — наш дом. Вот — я.
Я сидела и смотрела на экран.
Два года. Приложение было установлено два года назад — дата в настройках.
Два года он следил за мной. Через телефон дочери.
Я не дышала. Казалось — воздух кончился.
Два года.
Семьсот тридцать дней.
Каждый мой шаг — на его экране.
Я вспомнила: два года назад — что было? Ничего особенного. Работа, дом, ребёнок. Никаких ссор, никаких подозрений. Он не ревновал. Я не давала поводов.
И всё равно — следил.
Почему?
Я закрыла приложение. Положила телефон. Привезла Маше в школу — как ни в чём не бывало.
– Спасибо, мам!
– Не за что.
Улыбнулась. Обняла.
А внутри — лёд.
Вечером Андрей пришёл с работы. Как обычно — ужин, телевизор, разговоры ни о чём.
– Ты сегодня дома была? – спросил он.
– Да.
– Весь день?
– Да.
Он кивнул. Удовлетворённо.
Конечно, он знал. Он видел — моя точка весь день дома. Кроме поездки в школу — привезти Маше телефон.
Я смотрела на него. Сорок пять лет, седина на висках, лёгкий живот. Муж. Восемнадцать лет вместе.
И он следит за мной. Два года. Молча. Тайно. Через телефон дочери.
– Гена.
– М?
– Ты мне доверяешь?
Он оторвался от телевизора.
– Конечно. Почему спрашиваешь?
– Просто так.
– Странный вопрос.
– Да. Странный.
Я встала. Ушла на кухню. Мыла посуду — руки дрожали.
Доверяет. Конечно.
Поэтому и следит.
Три дня я молчала. Думала.
Может, у него причина? Может, кто-то наговорил? Может, видел что-то, неправильно понял?
Перебирала в памяти — два года назад. Что могло вызвать подозрения?
Ничего. Работа, дом, ребёнок. Подруги — редко. Командировки — ни одной. Мужчины — никаких.
Я не давала поводов. Ни одного.
Он просто — следил. Потому что мог.
На четвёртый день — позвонила Лене. Подруга с института.
– Лен, мне надо поговорить.
– Приезжай.
Приехала. Рассказала.
Лена слушала молча. Потом сказала:
– Это не ревность, Вер. Это контроль.
– В чём разница?
– Ревность — это когда боятся потерять. Контроль — это когда хотят владеть.
Я молчала.
– Он два года следил. Через телефон ребёнка. Не спросил, не поговорил — просто следил. Это не муж, Вер. Это надзиратель.
– Может, я сама виновата? Может, дала повод?
– Какой повод ты могла дать за восемнадцать лет? Ты — самая честная женщина, которую я знаю.
– Тогда почему?
– Потому что ему так удобно. Контролировать — удобно. Знать, где ты — удобно. Чувствовать власть — удобно.
Я сидела на её кухне. Чай остывал.
– Что мне делать?
– А ты сама как думаешь?
Я не знала. Правда — не знала.
– Поговорить с ним?
– Поговори. Послушай, что скажет. А потом — решай.
Вечером вернулась домой. Андрей был на месте — телевизор, диван.
– Ты где была?
– У Лены.
– Долго.
– Три часа.
Он кивнул. Проверил в приложении, наверное. Убедился — правда у Лены.
Я смотрела на него. Думала: когда он успел стать таким? Или всегда был — а я не замечала?
Восемнадцать лет. Дочь. Квартира. Жизнь.
И — слежка. Два года. Через телефон ребёнка.
– Гена.
– М?
– Нам надо поговорить.
Он оторвался от экрана.
– О чём?
– Завтра. Когда Маша уйдёт в школу.
– Что-то серьёзное?
– Да.
Он посмотрел на меня. Внимательно.
– Хорошо.
Утро. Маша ушла в школу. Мы сидели на кухне — друг напротив друга.
– Так о чём ты хотела поговорить?
Я положила на стол телефон Маши. Открытый на приложении «Семейный локатор».
– Об этом.
Он посмотрел. Лицо — ничего. Ни удивления, ни страха. Пусто.
– И?
– Ты следишь за мной. Два года.
– Это не слежка.
– А что?
– Это... безопасность. Я должен знать, где ты.
– Должен — кому?
– Себе. Тебе. Семье.
Я смотрела на него.
– Ты установил программу на телефон дочери. Без моего ведома. И два года — отслеживал каждый мой шаг.
– Это нормально.
– Нормально?
– Многие так делают. Сейчас время такое — надо знать, где семья.
– Ты следил за мной, Гена. Не за Машей. За мной. Моя точка на карте — «мама».
Он молчал.
– Два года. Семьсот тридцать дней. Каждый мой выход из дома — ты видел. Каждый магазин, каждое кафе, каждая встреча с подругой.
– И что? Ты же ничего плохого не делала.
– То есть если бы делала — ты бы узнал?
– Да.
Он сказал это спокойно. Как само собой разумеющееся.
– Гена. Это — слежка. Это — нарушение моей приватности. Это — болезнь.
Он поднял глаза.
– Болезнь?
– Да. Нормальные люди не следят за жёнами.
– Нормальные люди хотят знать, где их семья!
– Нормальные люди — спрашивают! Разговаривают! Доверяют!
– Я тебе доверяю!
– Тогда зачем следил?!
Он замолчал.
Долго.
Потом сказал:
– Потому что люблю.
– Что?
– Люблю тебя. Поэтому — слежу. Чтобы знать, что ты в безопасности. Что с тобой всё хорошо. Что ты... что ты рядом.
Я смотрела на него.
– Это не любовь, Гена.
– А что?
– Это контроль. Это паранойя. Это... это больно.
– Тебе больно? Почему тебе больно? Я же ничего плохого не делал!
– Ты следил за мной два года! Тайно! Через телефон ребёнка!
– Я просто хотел знать...
– Что знать?! Что я хожу в магазин?! Что обедаю в кафе?! Что навещаю маму?!
Он молчал.
– Ты не доверяешь мне, Гена. Восемнадцать лет — и ты мне не доверяешь.
– Я доверяю...
– Не доверяешь. Если бы доверял — не следил бы.
– Это другое!
– Это то же самое!
Я встала.
– Вера, подожди...
– Я не знаю, что с этим делать, Гена. Не знаю, как жить с человеком, который следит за мной.
– Я больше не буду! Удалю приложение! Сейчас!
– Дело не в приложении.
– А в чём?
– В том, что ты два года мне врал. Два года — каждый день — смотрел, где я. И молчал. Улыбался. Спрашивал «как дела?» — и уже знал ответ.
Он стоял. Смотрел на меня.
– Вера, я люблю тебя. Правда. Я не хотел...
– Что ты не хотел?
– Не хотел, чтобы ты узнала. Не хотел, чтобы ты расстроилась.
– Ты не хотел, чтобы я узнала. Это всё, что я услышала.
Я вышла из кухни.
– Вера!
Закрыла дверь в спальню. Легла на кровать.
Лежала до вечера. Думала.
Восемнадцать лет. Дочь. Квартира.
И — слежка. Два года. Каждый день.
Он говорит — любовь. Он говорит — безопасность.
А я слышу — контроль. Недоверие. Ложь.
Что делать?
Неделю я молчала. Думала.
Андрей ходил притихший. Удалил приложение — показал мне. Извинялся — каждый день.
– Вера, я понимаю, что был неправ. Прости.
– Я не знаю, могу ли простить.
– Я больше никогда...
– Дело не в «никогда», Гена. Дело в том, что ты уже сделал.
Он не понимал. Правда — не понимал.
Для него — подумаешь, следил. Не изменял, не бил, не пил. Просто следил. Мелочь.
А для меня — не мелочь.
Два года. Каждый мой шаг — под контролем. Каждый выход из дома — на его экране. Каждая встреча с подругой — ему известна.
Он знал обо мне всё. А я о нём — ничего.
Это не брак. Это — надзор.
На шестой день — позвонила юристу. Однокурсница, семейное право.
– Марин, мне нужна консультация.
– Приезжай.
Приехала. Рассказала.
Марина слушала. Потом сказала:
– Вер, это не просто «ревнивый муж». Это — контролирующее поведение. Первый признак абьюза.
– Абьюза? Он меня не бил.
– Абьюз — не только побои. Контроль, изоляция, слежка — это тоже абьюз. Психологический.
– Что мне делать?
– Что хочешь?
– Не знаю. Восемнадцать лет... дочь...
– Вер. Ты готова ещё восемнадцать лет так жить?
Я молчала.
– Он удалил приложение. Но что помешает ему установить другое? Или следить по-другому?
– Он обещал...
– Он два года обещал тебе верность и честность. И два года — следил. Тайно. Молча.
Я смотрела в окно. Улица, машины, люди.
– Квартира чья?
– Моя. До брака получила, от бабушки.
– Тогда проще. Он — не собственник.
– Марин, я не хочу... не хочу скандала. Маша...
– Маше четырнадцать. Она достаточно взрослая, чтобы понять. И достаточно молодая, чтобы пережить.
Я молчала.
– Вер. Я не говорю — разводись. Это твоё решение. Но подумай: хочешь ли ты жить с человеком, который следит за тобой? Которому не доверяешь? Который не доверяет тебе?
Хочу ли?
Нет. Не хочу.
– Что нужно для развода?
– Заявление. Я помогу составить.
Ещё неделя. Я готовилась.
Молча. Спокойно. Андрей думал — всё наладилось. Я перестала об этом говорить — значит, простила.
Не простила.
Просто — ждала.
Собрала документы. Скриншоты приложения — успела сделать до того, как он удалил. Историю слежки — два года, все данные. Переписку — где он спрашивал «ты где была?», а сам уже знал.
Всё сохранила. Всё задокументировала.
Заявление на развод — подготовила. Подпись — поставила.
В субботу — разговор.
Маша была у подруги. Мы — дома.
– Гена.
– М?
– Я хочу, чтобы ты съехал.
Он поднял глаза.
– Что?
– Съехал. Из квартиры.
– Ты шутишь?
– Нет.
Он встал. Подошёл ко мне.
– Вера, что ты говоришь? Из-за этой программы?
– Из-за слежки. Два года.
– Но я же извинился! Удалил! Обещал!
– Поздно.
– Вера!
– Квартира — моя. Добрачная собственность. Ты — не собственник.
Он смотрел на меня. Как на чужую.
– Ты... ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Восемнадцать лет, Вера! Восемнадцать лет брака!
– И два года слежки. Тайной. Через телефон дочери.
– Это же мелочь!
– Для тебя — мелочь. Для меня — предательство.
Он сел. Обхватил голову руками.
– Вера, я люблю тебя. Я следил — потому что люблю. Потому что боялся потерять.
– Ты потерял — потому что следил.
– Это несправедливо!
– Нет. Это — последствия. Твоих действий. Твоего выбора.
Он молчал.
– У тебя неделя. Найди квартиру. Съезжай.
– А Маша?
– Маша останется со мной. Видеться будешь — по графику.
– Вера...
– Это не обсуждается, Гена. Решение принято.
Он поднял глаза.
– Ты мне даже шанса не даёшь?
– Я дала тебе восемнадцать лет. Ты выбрал — следить.
– Два года! Два года из восемнадцати!
– Два года — каждый день. Семьсот тридцать дней. Каждый мой шаг — на твоём экране. Это не ошибка, Гена. Это — система.
Он молчал.
– Неделя. Потом — ключи на стол.
Я встала. Вышла.
В спальне — закрыла дверь. Прислонилась спиной.
Руки дрожали. Сердце колотилось.
Сделала. Сказала.
Восемнадцать лет — закончились.
Маше сказала в тот же день. Когда вернулась от подруги.
– Мам, что случилось?
– Сядь, Маш. Поговорим.
Села. Смотрела — большими глазами.
– Мы с папой разводимся.
– Почему?!
Я взяла её за руку.
– Помнишь телефон, который папа тебе подарил?
– Да.
– Там было приложение. «Семейный локатор».
– Я знаю. Папа сказал — чтобы он знал, где я. На всякий случай.
– Он не только тебя отслеживал, Маш. Он два года — следил за мной.
Она моргнула.
– За тобой?
– Да. Каждый день. Где я хожу, куда езжу, с кем встречаюсь.
– Но... зачем?
– Не знаю. Наверное, не доверял.
Маша молчала. Думала.
– Это... это плохо?
– Да, Маш. Это плохо. Люди не должны следить друг за другом. Не должны контролировать. Не должны врать.
– Он врал?
– Он молчал. Два года — знал, где я, и молчал. Это тоже — ложь.
Она опустила глаза.
– Я не знала...
– Конечно, не знала. Ты ни в чём не виновата, Маш. Папа использовал твой телефон — без твоего ведома.
Она подняла глаза.
– Мам, а вы точно не можете... помириться?
– Не могу, Маш. Не хочу.
– Но это же папа...
– Я знаю. И мне тоже больно. Но жить с человеком, который следит за мной, — я не могу. Это не жизнь. Это — тюрьма.
Она молчала.
Потом — обняла меня.
– Я тебя понимаю, мам.
Я прижала её к себе.
– Спасибо.
Гена съехал через неделю. Как я и сказала.
Снял квартиру — в соседнем районе. Близко, чтобы видеться с Машей.
Ключи положил на стол. Молча. Ушёл.
Я закрыла дверь. Прислонилась спиной.
Тихо. Пусто.
Восемнадцать лет — и пусто.
Прошло два месяца.
Развод — в процессе. Суд назначен на апрель.
Гена звонит каждый день. То умоляет — «вернись, я изменюсь». То обвиняет — «ты разрушила семью». То молчит в трубку — и сбрасывает.
Вчера сказал:
– Ты из мухи слона сделала. Подумаешь — программа. Я же не изменял, не пил, не бил. Просто — хотел знать, где ты.
Просто. Он до сих пор не понимает.
– Гена, ты два года следил за мной.
– Из любви!
– Это не любовь.
– А что?!
– Контроль. Недоверие. Болезнь.
– Я здоров! Это ты — больная! На ровном месте развод!
Я положила трубку.
Его родственники — осуждают. Свекровь звонила:
– Вера, ты что творишь? Из-за какой-то программы семью разрушила?
– Он два года следил за мной.
– И что? Мужики все такие. Ревнивые. Это нормально.
– Нет. Это не нормально.
– Ты всегда была с заскоками. Гордая слишком.
Положила трубку.
Лена говорит — правильно сделала.
Маша говорит — понимаю тебя, мам.
Марина — юрист — говорит: «Ты молодец. Мало кто решается».
А соседки шепчутся. Мне подруга рассказала — слышала в подъезде.
– Развелась? Из-за чего?
– Говорят, муж следил за ней. Через телефон.
– И что — всё?
– Получается, всё.
– Ну и дура. Мужик не пил, не гулял — чего ещё надо?
Дура. Может быть.
Или — наконец-то поумнела?
Иногда — сомневаюсь. Ночью, когда тихо, когда Маша спит.
Думаю: может, зря? Может, надо было поговорить? К психологу сходить? Дать ему шанс?
Восемнадцать лет. Это много. Это — жизнь.
А он — следил. Два года. Тайно. Через телефон дочери.
Каждый мой шаг — на его экране. Каждая встреча — под контролем. Каждый день — ложь.
Он говорит — любовь. Он говорит — забота.
А я слышу — клетка. Надзор. Недоверие.
Теперь он отслеживает адрес своей новой квартиры. Один. Без меня.
Правильно я сделала?
Или из-за «какой-то программы» разрушила семью?
Вы бы простили?