Марина ненавидела свою кухню. Здесь всегда было душно, пахло корвалолом и чувством вины.
Ей тридцать семь. У неё в подчинении отдел логистики, ипотека, закрытая досрочно, и машина. А дома — мама. Анна Петровна. Женщина-паук, сплевшая паутину из болезней.
Это началось не вчера. Марина помнила выпускной в школе. Она хотела пойти встречать рассвет с классем и с тем мальчиком, Сашей. Но за час до выхода у мамы «схватило сердце». Марина просидела всю ночь у её кровати в бальном платье, слушая мамино дыхание. Рассвет она встретила, меняя холодный компресс на мамином лбу.
Потом был институт. Поездка на практику в Питер сорвалась — у мамы «криз».
Замужество в двадцать пять отменилось за неделю до ЗАГСа — мама слегла с подозрением на онкологию, которое потом, конечно, не подтвердилось. Но жених сбежал.
И вот теперь Паша. Спокойный, надежный Паша, который звал её к себе. Не в другой город — в соседний район.
— Марин, это ненормально, — говорил он. — Ты не сиделка. Ей просто скучно.
— Ты не понимаешь, у неё сосуды! — защищала она мать, хотя внутри червяком грызло сомнение.
Разговор о переезде Марина откладывала месяц. Наконец, решилась.
— Мам, я переезжаю к Паше в субботу.
Анна Петровна даже не удивилась. Она просто медленно положила вязание на колени и посмотрела на дочь тем самым взглядом побитой собаки.
— Ну что ж... Дело молодое. Езжай. А я... — она тяжело вздохнула. — Я уж тут как-нибудь доживу. Сколько мне осталось-то. Лишь бы ночью скорая успела дверь выломать, если я открыть не смогу.
Вечером начался ад. Мама схватилась за грудь, осела на диван.
— Печет... Огнем печет, Мариша... Воздуха...
Скорая, укол, привычная суета. Врачи уехали, сказав дежурное: «Наблюдайте, покой». Марина снова осталась ночевать на стуле рядом с маминой кроватью. Паша звонил, она сбрасывала. Ей было стыдно перед ним, но страх потерять мать был сильнее.
Утром она встретилась с Ленкой, подругой детства, чтобы просто выдохнуть. Сидели в машине, Марина пила кофе из стаканчика и тряслась.
— Я не могу уехать, Лен. Вчера опять приступ был. Давление сто восемьдесят. Она же умрет без меня.
Ленка, работавшая медсестрой в частной клинике, хмуро посмотрела на неё.
— Марин, слушай. У нас кардиолог новый пришла, дотошная тетка, кандидат наук. Привези к ней мамину карту и последние выписки. Просто проконсультируйся. Что-то у твоей мамы эти приступы слишком... по расписанию.
Марина поехала. Ей нужно было подтверждение, что она должна остаться. Что мама реально больна.
Врач, строгая женщина в очках, долго листала пухлую карту Анны Петровны. Потом отложила её и сняла очки.
— Рассказывайте, — сказала она. — Не что в карте написано, я это вижу. А как приступы проходят. Детально.
Марина начала рассказывать. И про выпускной вспомнила, и про жениха. И про вчерашний вечер.
— Она обычно бледнеет? — спросила врач.
— Нет... Краснеет. Лицо пятнами идет, шея. И пот градом.
— Руки холодные или горячие?
— Горячие, влажные. И зрачки... — Марина запнулась. — Широкие такие, черные. Я вчера заметила, когда воды давала.
— А тонометр у вас какой?
— Электронный, дорогой.
Врач кивнула, словно сложила пазл.
— Смотрите, Марина. У вашей мамы в карте — диагноз «гипертония 2 степени». Это стандарт для её возраста. Но симптомы, которые вы описываете при кризах — красное лицо, горячий пот, расширенные зрачки, тахикардия — это не совсем типичная картина для обычного скачка давления у пожилого человека. Это больше похоже на адреналиновый шторм. Или передозировку стимуляторов.
— Каких стимуляторов? — опешила Марина. — Она только корвалол пьет и от давления таблетки.
— Вы уверены? — врач прищурилась. — А крепкий чай? Кофе? Настойки какие-нибудь «для бодрости»? Лимонник, элеутерококк?
— Ну... она любит чай заваривать, свой, травяной. Говорит, витаминный. В термосе держит.
Врач подвинула карту Марине.
— Я не прокурор, но как врач скажу: такие резкие скачки именно в моменты стресса (вашего ухода), сопровождающиеся вегетативной бурей, очень подозрительны. Ваша мама либо накручивает себя психосоматически до панической атаки, либо... помогает организму.
— Помогает? — тихо переспросила Марина.
— Разгоняет пульс. Крепкий чифирь, настойка женьшеня бутыльками, кофеин в таблетках. Способов много. Тонометр покажет высокие цифры, потому что сердце колотится как бешеное. Врач скорой видит давление и колет магнезию. А причина — не болезнь сосудов, а интоксикация.
Марина вышла из клиники на ватных ногах.
Слова врача крутились в голове: «Настойки... Чифирь... В термосе...»
Она вспомнила тот термос. Мама с ним не расставалась. «Мой лечебный сбор», — говорила она. И вчера, перед разговором, она долго сидела на кухне с этим термосом.
Марина пришла домой. Тишина. Мама спала в своей комнате.
На кухне, на столе, стоял любимый мамин литровый термос с росписью под хохлому.
Марина открутила крышку. В нос ударил резкий, густой, вяжущий запах. Это не была ромашка или мята. Это пахло чем-то тяжелым, горьким.
Она вылила немного черной жижи в прозрачный стакан. Жидкость была густой, как нефть. Чифирь. Такой крепости, что сердце остановится и у слона.
И тут её взгляд упал на мусорное ведро под раковиной. Поверх картофельных очистков лежал пустой блистер. Марина достала его.
«Кофеин-бензоат натрия». Пустой. Десять таблеток.
Вчера его не было.
Марина стояла посреди кухни, сжимая в одной руке стакан с варевом, а в другой — пустую упаковку от таблеток.
Мама не умирала. Мама вчера вечером, зная, что будет разговор, выпила лошадиную дозу кофеина и запила это чифирем. Она готовилась. Она хладнокровно планировала этот спектакль, рискуя реально откинуть копыта, лишь бы Марина не ушла.
Это была не любовь. Это был захват заложников...
В коридоре скрипнула половица. Марина обернулась. В дверях кухни стояла Анна Петровна. Не несчастная старушка, а вполне бодрая, с цепким, колючим взглядом. Она увидела блистер в руках дочери.
— Что, в мусоре роешься? — спросила она зло, без тени вчерашней слабости. — Ищешь компромат на мать?
Марина поняла: маски сброшены. И сейчас будет бой не на жизнь, а на смерть...