6 февраля 1689 года в Преображенском дворце под Москвой играли свадьбу. Жених был двухметровым подростком с нервным тиком и навязчивой идеей строить корабли там, где для этого нет воды. Невеста была красивой, скромной девушкой из хорошей семьи, воспитанной в уверенности, что главное достоинство женщины — это умение красиво молчать и вышивать золотом.
Им казалось, что они просто женятся. На самом деле, это была попытка скрестить бульдога с носорогом, Домострой с Голландией, тихую московскую старину с бешеным ритмом грядущей Империи.
Речь, конечно, о Петре I и его первой супруге Евдокии Лопухиной. Их брак, начавшийся под звон колоколов и запах ладана, закончится одной из самых страшных семейных драм в русской истории, где будут и пыточные застенки, и монастырские тюрьмы, и головы на кольях.
Но в тот зимний день 1689 года никто еще не знал, что «Петрушка» станет Отцом Отечества, а его «Дунька» — последней русской царицей, которая отказалась шагать в ногу со временем, потому что эти новые сапоги ей нещадно жли.
Операция «Совершеннолетие»
Чтобы понять, зачем вообще понадобился этот брак, нужно взглянуть на политическую карту Москвы конца XVII века. А карта эта напоминала банку с пауками.
Формально на троне сидели два царя: болезненный Иван V и младший Петр I. Реальная власть находилась в руках их старшей сестры, царевны Софьи — женщины умной, властной и, скажем прямо, лучшего менеджера в Кремле на тот момент. За спиной Петра стоял клан его матери, Нарышкиных, которые спали и видели, как бы спихнуть Софью в монастырь.
В русском праве того времени существовал интересный юридический казус: совершеннолетие монарха наступало не по паспорту, а по факту женитьбы. Женатый человек считался взрослым, дееспособным и имеющим право на власть. Холостой — мальчишкой, которому нужен регент.
Мать Петра, Наталья Кирилловна Нарышкина, решила форсировать события. Ей срочно нужно было сделать сына «взрослым». Сам Петр в свои 16 лет интересовался исключительно войной, фейерверками и плотницким делом. Женщины его волновали постольку-поскольку, а уж перспектива сидеть на свадебных пирах вместо того, чтобы стрелять из пушек в Переславле, и вовсе нагоняла тоску.
Но маменька сказала «надо».
Невесту выбирали по принципу «числом поболее, ценою подешевле». Лопухины были родом худородным, захудалым, но невероятно плодовитым. Как язвительно писал позже свояк Петра, князь Борис Куракин:
«Род же их был весьма людной… При дворе царского величества было введено мужеского полу и женского более тридцати персон».
Наталья Кирилловна рассудила прагматично: Лопухиных много, они популярны в стрелецких полках (отец невесты был стрелецким головой), и они будут, как верные псы, охранять трон от Милославских. О том, подходят ли молодые друг другу характерами, никто даже не задумывался. Это была не история любви, а электоральная технология XVII века.
Прасковья становится Евдокией
Невесту звали Прасковья Илларионовна. Имя, по мнению свекрови, было так себе — слишком простонародное, да и перекликалось с женой соправителя Ивана V, Прасковьей Салтыковой. Две царицы Прасковьи в одном Кремле — это перебор. Поэтому девушку спешно переименовали в Евдокию, а отчество сменили на Федоровну (в честь Феодоровской иконы Божией Матери, покровительницы Романовых).
Евдокия была, по отзывам современников, «лицом изрядная». Красивая, статная, с большими глазами. Но вот с интеллектуальным багажом была проблема. Тот же ядовитый Куракин отмечал: «токмо ума посреднего и нравом не сходная к своему супругу».
Это было мягко сказано. Евдокия была идеальным продуктом старой московской культуры. Она была консервативна до мозга костей. Её мир ограничивался теремом, церковью и родней. А ей достался муж, который в свои 16 лет уже ментально жил где-то между Амстердамом и Лондоном, ненавидел московские церемонии и мечтал переодеть всех бояр в короткие куртки.
Это был не просто брак разных людей. Это был брак разных цивилизаций.
Медовый месяц в аду ожиданий
Свадьба была пышной, по всем канонам старины. Невесту расчесывали гребнем, смоченным в вине (на счастье), осыпали хмелем и обмахивали соболиными шкурками. Петр, вероятно, терпел все эти процедуры, скрипя зубами и думая о том, как бы побыстрее сбежать на верфь.
И всё же, поначалу, искра пробежала. Сохранилась их переписка первых лет. Это не письма монархов, это записки влюбленных подростков.
«Здравствуй, свет мой, на множество лет! … Женишка твоя Дунька челом бьёт», — писала она.
«Петрушка» — подписывался он.
Петр, как и положено 17-летнему парню, увлекся красивой женой. Но хватило его ненадолго. Примерно на год.
Почему любовь умерла так быстро? Причин было две.
Во-первых, клан Лопухиных. Родня невесты, дорвавшись до власти, повела себя, как типичные нувориши. Они начали воровать, хамить и интриговать с такой яростью, что даже видавшие виды московские бояре схватились за головы. Куракин характеризовал их как «людей злых, скупых ябедников, умов самых низких». Петр, который терпеть не мог казнокрадства и глупости (хотя сам часто окружал себя весьма специфическими личностями), быстро начал ассоциировать жену с её жадной родней.
Во-вторых, появилась Она. Анна Монс.
Кукуйская сирена
Пока Евдокия сидела в Кремле, соблюдая посты и слушая сплетни мамок-нянек, Петр пропадал в Немецкой слободе (Кукуе). Там было весело. Там пили пиво, курили табак, танцевали под музыку и — о ужас! — женщины сидели за одним столом с мужчинами, смеялись и носили платья с декольте.
Анна Монс, дочь виноторговца, была полной противоположностью Евдокии. Веселая, раскованная, готовая поддержать любую безумную затею царя. С ней можно было говорить о кораблях, с ней можно было пить шнапс. С Евдокией можно было только обсуждать, какой поп сегодня лучше служил обедню.
С 1692 года Петр фактически живет на два дома, причем дом в Кремле становится для него постылой обязанностью.
Евдокия пыталась бороться. Но её методы были безнадежно устаревшими. Она жаловалась свекрови (которая к тому времени сама разочаровалась в невестке), она пыталась наводить на мужа порчу (или, по крайней мере, ходили такие слухи), она писала слезные письма.
«За что ты на меня, душа моя, был гневен? Что ты ко мне не писал?» — вопрошала она в пустоту.
Петр не отвечал. Он строил флот в Архангельске, воевал под Азовом и планировал перевернуть Россию. В этом новом мире места для «Дуньки» не было.
Великое посольство и великий развод
Точкой невозврата стал 1697 год. Петр уезжает в Великое посольство в Европу. Из Лондона, между осмотром Гринвичской обсерватории и пьянками с английскими адмиралами, он шлет в Москву короткое и жесткое распоряжение: Евдокию постричь в монахини.
Это был шок. Цариц на Руси в монастырь ссылали, но обычно за бездетность или после смерти мужа. А тут — живой царь, есть наследник (царевич Алексей), есть еще дети (младшие сыновья умерли, но факт плодовитости налицо). Евдокия отказалась. Она сослалась на малолетство сына и на то, что вообще-то она ни в чем не виновата.
Петр вернулся в Москву в августе 1698 года. Первым делом он поехал не в Кремль, к семье, а к Анне Монс. С законной женой он встретился только через неделю, и не во дворце, а в казенном доме почтмейстера Виниуса.
Разговор был коротким. Представьте эту сцену: Петр, еще полный европейских впечатлений, в немецком платье, с ножницами, которыми он уже начал резать бороды боярам, и Евдокия в тяжелых русских одеждах, плачущая и не понимающая, за что.
Её увезли в Суздаль, в Покровский монастырь. Традиционное место ссылки для «бывших» царских жен. Архимандрит монастыря, понимая, что творится беззаконие, отказался её постригать. Его тут же арестовали. В итоге царицу постригли насильно под именем Елена.
Так закончилась жизнь царицы Евдокии и началась жизнь инокини Елены. Или, точнее, жизнь женщины, которая решила, что ряса — не повод ставить на себе крест.
Любовь в тени монастырских стен
Петр думал, что запер проблему в Суздале и выбросил ключ. Он ошибся.
Евдокия, оказавшись в монастыре, повела себя неожиданно. Она фактически отказалась жить как монахиня. Спустя полгода она сбросила рясу, снова надела мирское платье и заявила: «Бог меня постриг, а не я сама». Она жила в келье как в обычных покоях, к ней ездили гости, она вкусно ела и спала на мягком. Местные власти и церковники закрывали на это глаза — все-таки царица, мать наследника, кто знает, как повернется колесо фортуны?
А потом случилась любовь. Настоящая, безбашенная, смертельно опасная.
В 1709 году в Суздаль прибыл майор Степан Глебов. Он занимался набором рекрутов. Глебов был не принцем, не олигархом, а простым служакой, к тому же соседом Лопухиных по имению. Возможно, они знали друг друга с детства.
Между бывшей царицей (которой было уже под 40 — возраст по тем временам почтенный) и майором вспыхнул роман. Глебов пробирался к ней в монастырь, ночевал в келье. Это было безумие. Если бы узнал Петр, головы не сносили бы оба. Но страсть оказалась сильнее страха.
Сохранились письма Евдокии к Глебову. Это, пожалуй, самые пронзительные документы той эпохи. Там нет ни политики, ни обид на мужа, только чистая, концентрированная женская нежность:
«Свет мой, батюшка мой, душа моя, радость моя!.. Уж мне нет тебя милее, ей-Богу! … Носи, сердце моё, мой перстень, меня любя; а я такой же себе сделала...»
Они жили этой украденной любовью почти девять лет. Девять лет счастья на пороховой бочке.
1718 год: Конец сказки
Взрыв прогремел в 1718 году. Началось «Дело царевича Алексея». Сын Евдокии бежал за границу, был возвращен и отдан под суд. Следователи начали копать все связи царевича и, естественно, ниточка привела к матери в Суздаль.
В монастырь нагрянул капитан-поручик Скорняков-Писарев (фамилия, достойная персонажа Гоголя). Он устроил обыск и нашел всё: и мирские платья, и письма Глебова, и записки, где Евдокию поминали как «Великую государыню», а не как инокиню.
Глебова арестовали. Начался допрос.
То, что сделали с майором Степаном Глебовым, сложно описать, оставаясь в рамках приличий. Петр I, узнав о романе бывшей жены, пришел в ярость. Это была ярость самца, чью собственность (пусть и выброшенную) посмел тронуть другой.
Глебова пытали страшно. Кнут, раскаленное железо, горящие угли. От него требовали признаться в заговоре, в том, что они хотели убить царя. Но майор Глебов проявил мужество античного героя. Он признался в любовной связи («жил с нею блудно»), но категорически отрицал любые политические замыслы. Он не оговорил Евдокию, не сдал никого из её окружения, приняв всю вину на себя.
Казнь состоялась на Красной площади. Глебова посадили на кол. Это одна из самых мучительных казней, придуманных человечеством. Чтобы продлить страдания, на него надели шубу — была холодная весна, и палачи боялись, что он умрет от переохлаждения раньше времени.
Он умирал 14 часов.
Существует легенда (достоверность её спорна, но она очень в духе Петра), что царь приказал привезти Евдокию на казнь и заставил её смотреть, как умирает её любимый. Не давал закрывать глаза, держал её голову. Даже если это преувеличение, сам факт того, что она знала о его муках, был чудовищной психологической пыткой.
Последними словами Глебова, согласно преданию, были не проклятия, а молитва. Он ушел из жизни как мученик любви.
Железная маска по-русски
После казни Глебова, брата Евдокии и других её сторонников, а затем и таинственной смерти царевича Алексея в Петропавловской крепости, судьба самой Евдокии повисла на волоске.
Ее выпороли кнутом. Царицу. Мать наследника престола. В присутствии монахов. Это было предельное унижение, разрыв всех шаблонов сакральности царской власти.
Но убивать её Петр не стал. Может быть, побоялся гнева народа (Евдокию жалели и считали мученицей), а может, решил, что смерть — это слишком легкий выход.
Её отправили в Ладожский Успенский монастырь, где она жила в строжайшей изоляции до самой смерти Петра в 1725 году.
Когда на трон взошла Екатерина I (бывшая прачка Марта Скавронская, полная противоположность Евдокии), положение узницы стало еще хуже. Екатерина панически боялась законной царицы. Для неё Евдокия была живым напоминанием о том, что сама Екатерина — узурпаторша.
Евдокию перевели в Шлиссельбургскую крепость — тюрьму для самых опасных государственных преступников. Её держали в сыром каземате, называли исключительно «Известной особой» (прямо как в романах Дюма). У нее не было прислуги, нормальной одежды, порой даже свечей. Старая, больная женщина гнила заживо в каменном мешке, пока в Петербурге гремели балы меншиковской эпохи.
Реванш бабушки
Но у истории, как мы знаем, отличное чувство юмора.
В 1727 году Екатерина I умирает. На престол восходит Петр II — сын того самого царевича Алексея и внук Евдокии. Мальчику 11 лет.
Двери темницы распахиваются. Евдокию Федоровну с почетом везут в Москву. Ей возвращают статус, деньги, двор. Верховный тайный совет выпускает указ о восстановлении её чести, изымая все порочащие документы.
Это был триумф. Женщина, которую вычеркнули из истории, которую пороли кнутом и гноили в тюрьмах, вернулась в Кремль победительницей. Она пережила мужа-тирана, пережила удачливую соперницу Екатерину, пережила всесильного Меншикова (который отправился в ссылку в Березов).
Она поселилась в Новодевичьем монастыре. Но политика её больше не интересовала. Когда в 1730 году Петр II умер от оспы, оборвав мужскую линию Романовых, члены Верховного тайного совета пришли к Евдокии.
Ей предложили трон. Императрица Евдокия I — это могло бы стать реальностью.
Она отказалась.
«Бог дал мне познать истинную цену величия и счастья земного», — сказала она незадолго до смерти.
Она видела, как власть убивает душу, как трон превращается в плаху. Ей было 60 лет, она похоронила всех, кого любила, и всё, чего она хотела — это покоя. Корону передали племяннице Петра, Анне Иоанновне.
Пророчество
Евдокия Лопухина умерла в 1731 году. Она ушла тихо, в молитве, оставив после себя не законы и не города, а легенду о великой стойкости.
Но есть еще кое-что. Приписываемое ей пророчество.
Говорят, что когда её насильно увозили из Москвы в 1698 году, она в сердцах бросила фразу о новом городе, который муж строил на болотах:
«Быть Петербургу пусту!»
Это проклятие висело над северной столицей веками. О нем вспоминали во время наводнений, во время блокады. И хотя Петербург стоит и процветает, в этой фразе слышится голос старой, допетровской Руси, которую насильно ломали через колено, закатывали в гранит и заставляли брить бороды.
Евдокия Лопухина не была святой. Она была обычной женщиной, которой не повезло жить в эпоху перемен и быть женой гения-социопата. Она любила, ошибалась, страдала и, в конечном итоге, победила просто потому, что осталась человеком в нечеловеческих условиях.
А на месте её страданий в Суздале или Шлиссельбурге сегодня тихо. Только ветер свистит в бойницах.