Чемодан грохнулся об асфальт так, что ручка отлетела в сторону.
— Вот и всё, Свет. Разбирайся сама.
Я смотрела на его спину, которая удалялась к парковке. Люди толкались, кто-то матерился на перрон, откуда объявили задержку поезда. А я стояла посреди этого муравейника с разваливающимся чемоданом и пакетом, из которого торчала туалетная бумага.
— Серёж! — крикнула я. — Серёжа, ты чё творишь?!
Он обернулся. Лицо серое, глаза мимо меня.
— Говорю же — разбирайся. Я устал от этого цирка.
— Какого цирка?! Мы к твоей матери едем! Ты сам позвонил, сказал, что надо!
— Езжай одна. Я не поеду.
Сердце ухнуло куда-то в живот. Вокруг гудело, орали через громкоговоритель какие-то инструкции, но я слышала только этот звон в ушах.
— Серёж, нормально вообще? У нас билеты куплены! Я отпросилась с работы!
— Возвращайся. Я тебе деньги переведу.
— Какие деньги?! — голос сорвался на визг. — Ты о чём вообще?!
Он подошёл ближе, достал из кармана пачку сигарет. Закурил прямо там, где висел знак, что нельзя. Затянулся.
— Света, я больше не могу. С тобой невозможно. Ты меня достала своими истериками, контролем, вечными претензиями.
— Я?! — не верила своим ушам. — Это я тебя достала?! Серёж, ты месяц назад клялся, что любишь! Ты на коленях стоял, когда я нашла переписку с этой... как её...
— С Олей, — буркнул он. — И ничего там не было.
— Ага, ничего! «Солнышко моё», «скучаю», «хочу тебя видеть»! Это, блин, ничего?!
Люди начали оборачиваться. Какая-то бабка с авоськой замерла рядом, глаза блестят — зрелище ловит.
— Отойди, — процедил Серёга. — Не позорься.
— Я позорюсь?! Да ты сам...
— Всё, Светка. Хватит. Мне надоело оправдываться. Живи как хочешь. Я ухожу.
Он развернулся и пошёл быстрым шагом. Я схватила чемодан за остатки ручки, но он тут же вывалил всё содержимое на землю. Футболки, трусы, мой любимый халат — всё полетело к ногам прохожих.
— Серёга! — заорала я что есть мочи. — Ты не смеешь! Слышишь?! Не смеешь меня тут бросать!
Но он уже садился в машину. Дверь захлопнулась. Мотор взревел. И он уехал.
Я стояла, тупо глядя на кучу вещей у своих ног. Бабка с авоськой присела рядом, начала помогать собирать.
— Девонька, да ты не убивайся, — говорила она сочувственно. — Таких мужиков — пруд пруди. Найдёшь другого.
— Да отстаньте вы! — рявкнула я.
Она обиженно отшатнулась и засеменила прочь. А я села прямо на асфальт, обхватила колени руками и разревелась. Люди обходили стороной, кто-то косился, но никто не подходил.
Телефон завибрировал. Сообщение от Серёги: «Прости. Но по-другому нельзя было».
Я швырнула телефон в чемодан и ударила по нему ногой. Больно. Но не так больно, как внутри.
Через полчаса я всё-таки собрала вещи, запихнула их обратно в чемодан и поплелась в зал ожидания. Билет на поезд через два часа. Можно сдать, вернуть деньги. Можно поехать к его матери одной и рассказать, какой у неё сынок.
Села на жёсткую скамейку, уткнулась лицом в ладони. Голова раскалывалась. Перед глазами всплывали картинки последних месяцев. Как он приходил поздно, ссылаясь на работу. Как молчал за ужином. Как отворачивался ночью, когда я пыталась обнять.
— Девушка, вам плохо? — раздался рядом мужской голос.
Подняла голову. Передо мной стоял мужик лет сорока, в потёртой куртке, с рюкзаком за плечами.
— Нормально всё, — буркнула я.
— Не похоже. Вон лицо всё красное. Может, воды принести?
— Не надо.
Он присел рядом, положил рюкзак между ног.
— Понимаю. Мужик бросил? Я тут видел краем глаза.
— А вам-то что?
— Ничего. Просто... сам через такое проходил. Жена ушла три года назад. Тоже на вокзале, кстати. Сказала, что еду с любовником в Сочи, а я могу катиться куда хочу.
Я посмотрела на него внимательнее. Лицо обветренное, глаза усталые, но добрые.
— И что вы сделали?
— Да ничего. Поехал домой, напился, потом пришёл в себя. Развелись. Она там, я тут. Живём.
— Вот так просто?
— А как ещё? — он пожал плечами. — Светлана, я правильно услышал?
— Света, — кивнула я.
— Игорь, — протянул он руку.
Я пожала её. Рука тёплая, крепкая.
— Слушай, Игорь, а ты... ты простил её?
— Да какое там простил. Я просто отпустил. Понял, что держать человека, который не хочет быть рядом — это как удерживать воду в решете. Бессмысленно.
— Но ведь больно же было?
— Ещё как. Первый месяц вообще думал, что не выживу. Потом полегче стало.
Объявили посадку на мой поезд. Я посмотрела на табло, потом на чемодан.
— Ты куда едешь? — спросил Игорь.
— К свекрови. Вернее, теперь уже непонятно, кто она мне.
— Поезжай. Расскажи всё как есть. Легче станет.
— Да мне уже ничего не поможет.
— Поможет. Время лечит. Избито, но правда.
Я встала, взяла чемодан за остатки ручки. Пакет с туалетной бумагой в другую руку.
— Спасибо тебе, Игорь. За то, что выслушал.
— Да не за что. Держись там. И помни — всё проходит.
Я кивнула и поплелась к перрону.
В вагоне воняло мочой и чем-то кислым. Моё место оказалось на верхней полке. Я закинула чемодан, кое-как залезла сама и уткнулась лицом в подушку, от которой пахло чужой головой.
Телефон не умолкал. Мама названивала раз пятнадцать. Подруга Ленка строчила сообщения: «Ты где?», «Светка, ответь!», «Чё молчишь?!». Я отключила звук и закрыла глаза.
Под полкой кто-то жевал чипсы и громко чавкал. Потом началась возня, детский плач, ругань. Обычный плацкарт. Обычная жизнь. Только моя жизнь сейчас летела в тартарары.
Часа через три не выдержала, полезла за телефоном. Написала Серёге: «Ты хоть понимаешь, что натворил?»
Ответ пришёл мгновенно: «Понимаю. Извини».
— Извини, — прошептала я в пустоту. — Блин, извини. Пять лет вместе, а он извини.
Внизу зашуршало. Женщина средних лет, в спортивном костюме, высунула голову.
— Девушка, а вы чего там плачете? Может, чаю хотите?
— Не надо чая.
— Да ладно вам. Спускайтесь. У меня с собой пирожки. Домашние.
Я спустилась. Женщина достала термос, пластиковый стаканчик, пирожки в фольге.
— Меня Тамара зовут. Там. С картошкой и с капустой есть. Берите, не стесняйтесь.
Я взяла пирожок с капустой. Укусила. Горячий, вкусный. Неожиданно захотелось есть.
— Спасибо, — пробормотала я.
— Да не за что. Я сразу вижу, когда человеку плохо. У меня дочка такая же была. Парень бросил на выпускном. Прямо перед всеми сказал, что она ему не подходит. Ревела неделю.
— И что потом?
— Потом встретила другого. Сейчас замужем, двое детей. Счастлива.
— Все вокруг счастливы, — сказала я с горечью. — Я одна лохушка.
— Да брось ты. Не лохушка ты. Просто не повезло с мужиком. Бывает.
— Там, с мужиком. У вас все простые такие. Бросил — найдёшь другого. Изменил — разведись. А мне каково? Я ж его любила!
— Любила, — кивнула Тамара. — А он тебя?
Я замолчала. Честно, не знала, что ответить.
— Вот видишь, — продолжила она. — Если б любил, не бросил бы на вокзале. Не уехал бы, оставив с чемоданом. Это ж как надо человека не уважать!
— Но он говорил...
— Говорить все мастера. А вот делать — единицы. Ты лучше скажи, он тебя как вообще вёл себя последнее время? Заботился? Интересовался?
Я задумалась. Когда в последний раз Серёга спрашивал, как у меня дела? Когда обнимал просто так? Когда мы смеялись вместе?
— Давно уже нет, — призналась я. — Месяца три точно. Может, больше.
— Ну вот. А ты за него держалась. Из-за чего? Страшно одной?
— Не знаю. Привычка, наверное. И любовь ведь не кнопка — щёлк, и выключил.
— Любовь, — усмехнулась Тамара. — Любовь, девонька, это когда тебя на вокзале не бросают. Это когда рядом, что в радости, что в горе. А то, что у тебя было — зависимость называется.
Пирожок застрял в горле. Я запила чаем. Горячим, сладким. По щекам опять поползли слёзы.
— Ну чё ревёшь, — Там похлопала меня по плечу. — Поплачь, легче станет. Только потом голову подними и иди дальше. Жизнь-то не закончилась.
— Ощущение, что именно закончилась.
— Ерунда. Вот начнётся она как раз сейчас. Без этого придурка.
К свекрови я приехала под утро. Точнее, уже не свекрови. Непонятно кто. Галина Петровна открыла дверь в халате, заспанная, с бигудями на голове.
— Светочка? А Серёжа где?
Я молчала. Стояла на пороге с чемоданом и смотрела на неё. Она всё поняла по моему лицу.
— Заходи, — вздохнула она. — Рассказывай.
Мы сели на кухне. Она поставила чайник, достала печенье. Я начала говорить. Всё, как было. Про вокзал, про его слова, про то, как он просто уехал. Галина Петровна слушала молча, только качала головой.
— Я его убью, — сказала она наконец. — Я своими руками этого кретина придушу.
— Галя, но он же ваш сын...
— Да какой он сын после такого! — голос её дрогнул. — Светка, я вас с ним благословляла. Я радовалась, что ты у него. Ты ж золото, а не жена. А он...
Она закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
— Не плачьте, пожалуйста, — я обняла её. — Я сама виновата. Не уследила.
— Да при чём тут ты?! — всхлипнула Галина Петровна. — Это он мразь! Как отец его, один в один. Тот меня тоже бросил, когда Серёжке пять лет было. Сказал, что устал от семейной жизни. Нашёл молодую, уехал. Я думала, Серёга другой будет. Воспитывала его, говорила, объясняла. А он в отца пошёл.
Мы сидели обнявшись и плакали обе. За окном рассветало. Чайник кипел, забытый на плите.
— Галя, а что мне теперь делать? — спросила я сквозь слёзы.
— Жить. Что ещё делать? Голову выше держать и жить.
— Но как? Я не представляю, как без него.
— А ты попробуй представить, — она отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Серьёзно. Представь, что его нет. Совсем. Что бы ты делала?
Я задумалась. Что бы я делала? Работала бы, наверное. Встречалась с подругами. Может, в отпуск куда съездила. Без его вечных отговорок, что денег нет, что некогда, что устал.
— Я бы... я бы много чего сделала, — медленно произнесла я.
— Вот видишь. А с ним что делала? Ждала, когда он придёт. Готовила ему, стирала. Терпела его измены, молчание, хамство. Это жизнь, по-твоему?
— Но я же любила его.
— Любила, — кивнула Галина Петровна. — А он тебя любил?
Тот же вопрос, что и Тамара в поезде задавала. И снова я не знала ответа. Вернее, знала. Но боялась признаться.
— Нет, — выдохнула я. — Наверное, нет. Не любил.
— Ну так чего убиваешься тогда? Радоваться надо, что отпустил. Сам ушёл, без скандалов, без дележа имущества.
— У нас и имущества-то никакого нет, — усмехнулась я сквозь слёзы. — Квартира съёмная. Машина в кредите, на нём оформлена.
— Вот и прекрасно. Значит, ничего не потеряла. Свободна как птица.
Телефон завибрировал. Серёга написал: «Света, я серьёзно. Мне нужно время подумать. Не звони маме, не рассказывай ей ничего».
Я показала сообщение Галине Петровне. Она взяла телефон, быстро набрала что-то и отправила.
— Что вы написали? — ахнула я.
— То, что он заслужил. «Серёжа, твоя мать всё знает. И ты мне больше не сын».
— Галя!
— Что Галя? Пусть знает, что я на его стороне не стою. Ты мне роднее, чем он. По крайней мере, ты человек порядочный.
Я разревелась опять. Но теперь не от боли, а от благодарности. Галина Петровна снова обняла меня, гладила по голове, как маленькую.
— Всё будет хорошо, доченька. Вот увидишь. Поживёшь у меня недельку, отдохнёшь. Потом домой вернёшься, вещи его из квартиры вынесешь, если там что осталось. И начнёшь новую жизнь.
— Боюсь я, — призналась я.
— А кто не боится? Все боятся. Но потом привыкают. И даже счастливыми становятся.
За окном совсем рассвело. Город просыпался. Где-то хлопали двери, заводились машины, люди шли на работу. Жизнь продолжалась. И моя, похоже, тоже.
— Знаете, Галя, — сказала я, вытирая слёзы. — А может, он и правда мне неподходящий был?
— Сто процентов неподходящий. Ты заслуживаешь лучшего.
— А если лучшего не найдётся?
— Найдётся. Или не найдётся. Но ты хотя бы не будешь с худшим мучиться.
Мы засмеялись. Впервые за эти сутки я засмеялась. Криво, со слезами, но засмеялась.
Через неделю я вернулась домой. Вернее, в ту квартиру, где мы жили. Серёга вещи свои уже забрал. Оставил записку на столе: «Квартиру снимай до конца месяца. Потом сама решай. Деньги на счёт перевёл».
Я скомкала записку и выбросила в мусорку. Потом открыла окна настежь, включила музыку погромче и начала убираться. Выкинула его старые носки из-под дивана, стёрла с холодильника магнитики с фотками, где мы обнимались. Сняла со стены постер его любимой группы.
К вечеру квартира выглядела по-другому. Чужой. Но это было даже к лучшему.
Ленка приехала с бутылкой вина и тортом.
— Ну что, подруга, — сказала она, обнимая меня. — Как ты?
— Нормально, — ответила я. И это была правда.
— Серьёзно нормально? Или так говоришь?
— Нет, правда. Отпустило как-то. Знаешь, я сначала думала, что умру без него. А потом поняла — жила же до него. Проживу и после.
— Во, это правильный настрой! — Ленка разлила вино по бокалам. — За тебя. За новую жизнь. За то, что ты молодец.
Мы чокнулись. Выпили. Вино было кислым, но я допила до дна.
— Лен, а ты знаешь, что самое странное? Мне даже легче стало. Как будто груз какой-то с плеч свалился.
— Так и есть. Ты ж на нём висела последний год. Я видела, как ты мучалась. Всё пыталась ему угодить, а он только хмурился.
— Да уж. Дура я была.
— Не дура. Влюблённая. Это разные вещи.
Телефон завибрировал. Неизвестный номер. Я ответила.
— Алло?
— Света? Это Игорь. С вокзала. Помнишь?
Я улыбнулась.
— Конечно помню. Здравствуй.
— Привет. Ты как там? Справилась?
— Справляюсь потихоньку. Спасибо, что тогда поддержал.
— Да ладно. Слушай, я тут подумал... может, встретимся как-нибудь? Просто поговорить. Без всякого... ну, ты понимаешь.
Я посмотрела на Ленку. Та показала большой палец вверх и состроила идиотскую рожу.
— Давай встретимся, — сказала я. — Почему бы и нет.
— Отлично. Тогда я тебе завтра напишу. Договоримся.
— Договоримся.
Я положила трубку. Ленка расхохоталась.
— Ну ты даёшь! Неделя не прошла, а уже кавалеры объявились!
— Да какой он кавалер. Просто хороший человек.
— Хороший человек — это уже много. Особенно после такого урода, как Серёжка.
Мы ещё посидели, доели торт, допили вино. Потом Ленка уехала, а я осталась одна. Села у окна, смотрела на ночной город. Где-то там Серёга с этой своей Олей. Пусть. Их дело.
А у меня своя жизнь. Может, не такая, как я планировала. Может, страшновато пока. Но моя. И это главное.
Я достала телефон, написала Игорю: «Спасибо тебе. За всё».
Он ответил почти сразу: «Держись. Всё у тебя будет хорошо».
Я улыбнулась и закрыла глаза. Да. Будет хорошо. Обязательно будет.