Насколько многообразны пути, которыми человек ищет точку опоры для своего духа! В одних краях он возносит к небу остроконечные шпили, в других — высекает из скалы целые города. Здесь же, на благодатном побережье, где природа являет себя в буйстве красок и форм, святилище основывается у подножия горны, чтобы стать ближе к небу, следуя древней тяге вверх, противоборствуя земному притяжению.
Пагода Лонгшон предстала передо мной как живой организм, чья судьба подобна судьбе горного потока: её русло не раз меняли бури и человеческие потрясения. Возведённая в последние годы позапрошлого столетия (в 1886 году), она была сметена свирепым ураганом в самом его конце — будто две эпохи, старая и новая, боролись здесь, в камне и черепице. И что же? Храм был не просто отстроен заново, но и перенесён — не в сторону забвения, а к самому подножию горы Чайтхюи, в центр Нячанга. Не похоже ли это на урок: не упрямство перед стихией, а смирение и умение выбрать новое, более верное основание?
Подъём к храму есть восхождение по лестнице сознания. Сто пятьдесят две ступени к Белому Будде, расположенному на территории храма — не только усилие для ног, но и последовательное отрешение от суеты приморского города, что остаётся внизу, подобно морю, шумному и пёстрому. С каждым шагом воздух становится чище, звуки отчётливее, а мысли, прежде теснившиеся, как рынок в полдень, расходятся, давая простор для созерцания.
Архитектура места представляет собой дивный синтез прочности и изящества. Крыши, будто чешуя мифического змея, сверкают на солнце мозаикой из стекла и керамики — синей, зелёной, жёлтой. Будто окаменевший свет, пойманный рукой мастера и превращённый в покров для святыни.
Драконы, извиваясь по карнизам, стерегут её как древние духи места, примирившиеся с новым учением. В главном зале — современные росписи, и в них я вижу не отступление от канона, а его продолжение: ибо дух, если он жив, должен говорить на языке своего времени.
Но венец храма — белый Будда на лотосовом троне. Вид его, когда являешься ему после недолгого подъёма, вызывает восторг. Двадцать четыре метра от земли до темени. Взор его, полуприкрытый, направлен поверх всего сущего; выражение лика есть абсолютное его отсутствие, что и есть высшая мудрость. Он сидит здесь с шестидесятых годов минувшего века, пережив и войну, опалившую эти края, и мир, пришедший после.
Семь фигур архатов (в буддизме человек, достигший полного освобождения от клеш и вышедший из «колеса перерождений») у его подножия — олицетворения ступеней на пути к нему, каменное воплощение восхождения.
Однако истинную, сокровенную суть сего места открывают не только величественная статуя. Лежащий Будда в тени деревьев — образ окончательного успокоения, перехода в иную форму бытия. Спокойнее его позы нет ничего на свете.
Но более всего поразило меня иное изваяние: фигура монаха, объятого пламенем.
Искусство здесь достигло страшной и высокой правды, когда форма передаёт не внешнее, а внутреннее. Черты лица не искажены агонией, а сосредоточенны и безмятежны. Это памятник не смерти, а несгибаемой воле, последнему и самому красноречивому аргументу духа против глухоты мира. Стоя перед ним, задумываешься о том, сколько разных форм принимает мужество: у одних — чтобы воздвигнуть храм, у других — чтобы сохранить его, у иных — чтобы ценою жизни засвидетельствовать его истину. Камень этого монаха молчит громче любых слов.
Неподалёку — колумбарий: стена с нишами, где покоится прах ушедших. Просто, аккуратно, без пафоса мавзолеев. Здесь вечность не претендует на грандиозность; она скромная и домашняя. Цветок в маленькой вазочке, фотография, имя. Жизнь, растворённая в памяти, становится частью стены храма, частью этого вечного круга — рождение, служение, уход, память.
Спускаясь обратно, я чувствовала не опустошение, а полноту. Лонгшон — не музейный экспонат. Это духовный орган этого края. В нём есть всё: и сила древних верований в лике драконов, и безмятежность буддийского учения в лике Будды, и трагический отголосок новейшей истории в лике монаха, и бытовая память в стене с урнами.
И я подумала, что цель путешествия — не в том, чтобы увидеть нечто отличное от дома. Цель в том, чтобы, встретив это иное, лучше понять универсальные законы бытия: закон сопротивления и стойкости, закон восхождения, закон жертвенности и закон памяти. Вьетнамский храм стал для меня зеркалом, в котором отразились эти вечные истины.
И еще несколько фотографий, сделанных на территории храма.
Какие мысли возникают у вас, когда посещаете культурные объекты других стран?