Андрей Белый называл его «окном, из которого дул ветер грядущего», а Николай Бердяев – одним из вдохновителей русского духовного ренессанса. Действительно, для отечественной философии Владимир Соловьев стал тем же, кем Пушкин – для русской литературы. Как Александр Сергеевич выстроил фундамент и задал направление развития нашей словесности, так и мыслитель-поэт, певец всеединства стал «отцом русской философии».
Текст: Марина Ярдаева, фото предоставлено Н. Золотаревой
Говоря о наследии Владимира Сергеевича Соловьева, едва ли можно подразумевать стройную и строгую философскую систему, тем более невозможно утверждать, что мыслитель-мистик создал философскую школу. Миропонимание этого философа-поэта слишком сложно, слишком противоречиво. Как и сама его личность. Как и вся его жизнь. Он задал непростую задачу не только интерпретаторам его идей, но и биографам: многими он вовсе не был понят, иные современники считали его чудаком, даже сумасшедшим. Тем интереснее хотя бы попробовать расплести затейливый узор причин и следствий, случайностей и сознательных выборов, сформировавших как жизненный путь, так и взгляды Владимира Соловьева.
Чем сложнее личность, тем меньше ее определяют обстоятельства времени и место рождения. Или правильнее сказать, что влияние таких факторов всегда не прямое. Но даже гению важно иногда оказаться – родиться – в правильном месте и в нужное время. Будущий философ и поэт появился на свет 16 (28) января 1853 года в семье известного историка Сергея Михайловича Соловьева. Двоюродным прадедом мальчика со стороны матери, Поликсены Владимировны (урожденной Романовой), был известный философ Григорий Сковорода. Дальнейший биографический пунктир выглядит традиционно для юноши того времени и сословия. В 1869-м Владимир Соловьев с золотой медалью окончил гимназический курс, в том же году поступил на историко-филологический факультет Московского университета.
БУНТУЮЩАЯ ЮНОСТЬ
А как взрослела душа? По собственному признанию, детство философ провел в видениях и грезах. Невероятно впечатлительный, он доигрывал в своем воображении сцены из прочитанных книг и рассказанных набожной матерью поучительных историй: представлял себя то монахом-аскетом, замерзающим во славу Божию, то крестьянином, преодолевающим тяготы сельского быта. И всему он отдавался с невероятной пылкостью. Уже в 9 лет мальчик со всей страстью души пережил первую влюбленность и связанное с ней первое смутное видение Софии Премудрости Божией. Однако мир детства хоть и был наполнен бурными чувствами, но еще оставался цельным. Все изменилось в 12–13 лет. Подростка захватила настоящая борьба – он принялся крушить основы.
Борьба его, пожалуй, была вполне в духе времени. 1860-е – эпоха позитивизма, культа естественных наук. Но сила протеста Соловьева поражала даже закоренелых скептиков. Выросший в верующей семье юноша в 14 лет перестает ходить в церковь, предается крайнему нигилизму, воинствующему атеизму, даже иконоборчеству – буквально срывает образа со стен своей комнаты и с исступлением бросает их через окно в сад. С нескрываемым злорадством читает родным отрывки из богоборческих книжек. Он восхищается теориями Дарвина и Спенсера, углубляется в социалистические утопии, его охватывает восторг разрушения.
На волне интереса к естественным наукам Владимир Соловьев переводится на физико-математический факультет, параллельно активно изучает биологию. Однако как раз в это самое время бунт его начинает стихать, а позже он и вовсе переосмысливает случившиеся перемены в своем сознании. В 1872 году Соловьев возвращается в гуманитарную сферу – снова на историко-филологический факультет. А метания свои объясняет необходимым этапом развития. В письме двоюродной сестре Екатерине Селевиной он пишет: «Человек сколько-нибудь рассуждающий уже не может верить так, как он верил, будучи ребенком; и если этот человек с умом поверхностным или ограниченным, то он так и останавливается на этом легком отрицании своей детской веры в полной уверенности, что сказки его нянек или школьные фразы катехизиса составляют настоящую религию, настоящее христианство. <…> Известны слова Бэкона, основателя положительной науки: немножко ума, немножко философии удаляют от Бога, побольше ума, побольше философии опять приводят к Нему». Оказалось, что протест был болезнью роста, но стоило набраться ума, обогатить себя знаниями, в том числе сугубо рациональными, как Соловьев открыл для себя новую форму религии – «веру сознательную, основанную на развитии разума».
А уже в 1874 году Соловьев открыто выступил против позитивизма и искусственного противопоставления веры и знания в своей магистерской работе «Кризис западной философии». Труд этот любопытен не только собственно критикой. Критика-то была не нова. В этом смысле Соловьев следует за славянофилами: Киреевским и Хомяковым. Его работа интересна своей академичностью: в ней все четко структурировано, аргументировано. Прежде чем подвергать сомнению истины ведущих европейских мыслителей, он описал суть каждого учения, представил их во всем развитии, с учетом преемственности и влияния на последующие направления. Эта дотошность оказалась не всем понятной, некоторые восприняли ее не как уважение к оппонентам, но как неизжитую зависимость от них. Так, философ Николай Страхов писал Льву Толстому: «...хоть он явно и отрицается от Гегеля, но втайне ему следует. Вся критика Шопенгауэра основана на этом. Но дело, кажется, еще хуже. Обрадовавшись, что нашел метафизическую сущность, Соловьев уже готов видеть ее повсюду».
Да, противоречия натуры Владимира Сергеевича никуда не исчезли. Академизм, системность мышления, способность структурировать сложный материал все так же сочетаются в философе с порывистостью, мятежностью, экзальтацией. В 1872 году, поддавшись любовным переживаниям, которых в жизни мыслителя было немало, он то и дело испытывает мистические видения. Погрузившись в работу над диссертацией, он отправляется в Духовную академию в Сергиевом Посаде и там поражает семинаристов странными выходками: то придет на занятие с огромным опозданием и так же внезапно и безмолвно покинет аудиторию, то во время лекции громко забарабанит пальцами по окну. В этот же период, в самое время возвращения к вере, Соловьев увлекается спиритизмом, посещает коллективные сеансы столоверчения и устраивает подобные у себя дома в одиночестве. Николай Страхов приписывает подобным увлечениям Соловьева весьма скверные последствия: «За него можно опасаться – не добром кончит».
ЗА ПРИЗРАКОМ СОФИИ
В 1874-м, после защиты диссертации, Владимир Соловьев получил звание штатного доцента философии и стал лектором Московского университета, а весной 1875 года он выхлопотал себе командировку в Англию для изучения в Британском музее памятников индийской, гностической и средневековой философии. Судя по всему, Соловьев был движим не только академическим интересом, он верил, что мистические учения как Запада, так и Востока содержат в себе истоки всеобщей истины. Еще в пору студенчества он пытался найти эту истину, под влиянием Шопенгауэра увлекшись буддизмом. И вот за границей он снова хочет не только теоретически изучить вопрос о вероятном единстве разных религиозных учений, но и почувствовать их связь сердцем. В Англии опять ему является Премудрость Божия, Вечная Женственность, Мировая Душа и Подруга Вечная – София. На этот раз она влечет его в Каир. И он повинуется.
Стоит сделать важное уточнение. Соловьев многим казался полубезумным чудаком, но то не был сознательно выстроенный, творчески созданный образ. Психика философа действительно была весьма подвижной – он и сам это признавал. Как и то, что его видения были, по сути, галлюцинациями, плодом больного воображения. Однако он чувствовал, что сама причина видений неслучайна, что пусть и через болезненно искаженное сознание к нему прорывается что-то настоящее. Философ объяснял: «Безумие Божие умнее мудрости человеческой». А значит, отмахнуться от своих видений он не мог. И хоть и относился сам порой к ним весьма иронически, все же бросался по этим нелепым подсказкам искать истину.
Вот как Соловьев описывает свой опыт следования за голосом, направившим его из Лондона в Египет:
Я ждал меж тем заветного свиданья,
И вот однажды, в тихий час ночной,
Как ветерка прохладное дыханье:
«В пустыне я – иди туда за мной».
Идти пешком (из Лондона в Сахару
Не возят даром молодых людей, –
В моем кармане – хоть кататься шару,
И я живу в кредит уж много дней)
Бог весть куда, без денег, без припасов,
И я в один прекрасный день пошел –
Как дядя Влас, что написал Некрасов.
(Ну, как-никак, а рифму я нашел.)
В Египте Соловьев оказался осенью 1875 года. И там на него снизошло-таки откровение. «Все видел я, и все одно лишь было», – писал он в своих стихах. На обратном пути философ остановился в Италии, в Сорренто, чтобы привести в порядок мысли и подготовить сочинение о пережитом опыте. Оно было написано, но в своей первоначальной форме до нас не дошло, впоследствии материал его был переработан и распределен между «Философскими началами цельного знания» и «Россией и Вселенской церковью».
СБЛИЖЕНИЕ С ДОСТОЕВСКИМ
Возвращением из-за границы заканчивается ученический период жизни Соловьева. Наступает философский. Впрочем, не сразу. Душу его еще помотало. В 1877 году Соловьев, объятый патриотическим порывом, чуть было не отправился на Русско-турецкую войну. Воевать у него здоровья не было, но он выхлопотал должность военного корреспондента. Однако стоило только Соловьеву получить необходимые документы, он, по неизвестным причинам, повернул в Москву. Что-то произошло? Или, может, пришло понимание, что дело философа не на поле брани? Как бы то ни было, этим-то делом он всерьез и занялся. Соловьев закончил «Философские начала цельного знания», приступил к «Критике отвлеченных начал», стал читать в Петербурге лекции о богочеловечестве, благодаря которым имя его разнеслось по всей столице.
А еще в этот период Соловьев ближе сходится с Достоевским. Писатель и философ познакомились в 1873 году. Двадцатилетний студент написал классику довольно смелое письмо о том, что именно и как следовало бы печатать в «Гражданине» – журнале, в котором писатель работал редактором. Федор Михайлович заинтересовался дерзким юношей и пригласил его в гости. И был совершенно им очарован. Писателя поразили ум, широкая образованность и, конечно, оригинальность мышления Соловьева. А еще классик признался, что студент напомнил ему приятеля по Инженерному училищу – мрачного поэта-романтика Шидловского, умершего за год до встречи Достоевского и Соловьева.
В 1878-м Достоевский регулярно посещает лекции Соловьева о богочеловечестве. А весной в семье писателя случается страшное горе: умирает трехлетний сын, Алеша. Соловьев, как может, старается поддержать Федора Михайловича. Летом того же года писатель и философ отправляются в Оптину пустынь. В этот монастырь писатель собирался давно, но кто ж знал, что поездка станет попыткой хоть немного облегчить страдания и разрешить сложные экзистенциальные вопросы.
Что стало следствием этой поездки, мы знаем. Пребывание в Оптиной пустыни не только усмирило душевную смуту писателя, но и дало обширный материал для «Братьев Карамазовых». Многие сцены и диалоги романа родились после разговоров со старцами монастыря, после жарких догматических споров о бессмертии. Активным их участником был, конечно, и Владимир Соловьев. О его полемике со старцем Амвросием долго ходили легенды. Некоторые рассказывали, что диспут о загробной жизни закончился даже поломанными стульями, в других, более сдержанных свидетельствах сообщается, что старец дал о Соловьеве «неодобрительный отзыв». После многие гадали, в чьем образе вошел философ в роман «Братья Карамазовы». Любопытно мнение жены писателя. Анна Григорьевна считала, что если классик и изобразил Соловьева в своем произведении, то в лице виртуозного диалектика Ивана Карамазова. И небезосновательно. Иван, по сути, излагает теократическую утопию Соловьева о Вселенской церкви, да и идеи «Великого инквизитора» об установлении Царства Божия на земле были молодому Соловьеву, остро переживавшему несправедливость земного мира, совсем не чужды.
Но тут важно добавить, что Анна Достоевская сравнила Соловьева с Иваном Карамазовым уже после смерти мужа и под влиянием сильного чувства. Она поддалась общему негодованию из-за выступления Соловьева, предложившего простить убийц Александра II.
НИКЕМ НЕ ПОНЯТЫЙ
В марте 1881 года Соловьев выступил трижды в Санкт-Петербурге: сначала на Высших женских курсах, потом два раза в зале Кредитного общества. Речи его вызвали страшное бурление в обществе. Многих возмутил сам тон выступлений. Ведь философ, хоть и осудил революционеров-цареубийц, заговорил о помиловании не как о желательном акте милосердия, а как о моральной обязанности. По мнению Соловьева, новый государь, Александр III, должен был «отречься от языческого начала возмездия». После этого философа вызвали к петербургскому градоначальнику Баранову, где ему пришлось писать объяснительную. Затем дело Соловьева попало на суждение Александра III. Царь был взбешен. Министр внутренних дел Михаил Лорис-Меликов едва успокоил монарха, прося не наказывать философа по причине его глубокой религиозности и заслуг отца. Обер-прокурор Победоносцев попытался донести до Александра III мысль, что Соловьев вроде «юродивого», какой, дескать, с него спрос. Но, даже смягчившись, император повелел, чтобы Соловьеву сделано было внушение за неуместные высказывания и предложено было воздержаться в дальнейшем от публичных чтений. В университете Соловьеву пришлось подать в отставку. Только год назад он получил степень доктора философских наук, и вот его академическая карьера в одночасье оборвалась.
Так 1881-й стал поворотным годом в жизни Владимира Соловьева. Уволившись из университета, он было отказался и от самой философии – переключился на церковно-общественную деятельность, сблизился со славянофилами, стал печататься в газете Ивана Аксакова «Русь». Но и этот период продлился недолго.
Сначала позиция Соловьева не сильно расходилась со взглядами его новых товарищей. Публицист обличал те же пороки церкви (безмолвное подчинение светским властям, отчуждение духовенства от остального народа, вражда к христианству в образованном обществе), что и Самарин, Хомяков и сам Аксаков. Но когда в цикле статей Соловьев затронул проблему разделения церквей и отказался возлагать вину за разлад на один Запад, случился раскол. Сам Аксаков описал его так: «Когда дело дошло до четвертой статьи, т.е. до взаимных отношений Рима и Византии, и уже явно обнаружилось несчастное тяготение автора к папству… мы отказали в помещении этой статьи и упорствовали в своем отказе долее пяти месяцев».
Но Соловьев сумел достучаться до редактора. В письме ему он привел простое сравнение: «Представьте себе, что моя мать на ножах со своею сестрой и даже не хочет признавать ее за сестру. Неужели, чтобы помирить их, я должен бросить свою мать и перейти к тетке? Это нелепо. Все, что я должен делать, – это внушать всеми силами своей матери <...>, что противница ее все-таки родная законная сестра и при всех своих старых грехах все-таки порядочная женщина <…> и что им лучше бы быть заодно». В конце 1883 года публикация цикла статей была продолжена, правда, с резкими редакторскими оговорками. Но тут автора уже открыто стали обвинять в измене и в переходе в католичество. Дело усугубилось соловьевской критикой идей национализма. Не в силах объяснить своего примирительного пафоса, философ разрывает со славянофилами, как когда-то с позитивистами, и окончательно погружается в полное одиночество: одних он возмущает, других весьма занимает, но как затейливая безделица, – никто его по-настоящему не понимает. Духовное одиночество усугублялось социальной и бытовой неприкаянностью – отсутствием стабильных заработков, семьи, дома.
Семейным человеком Соловьева едва ли можно было назвать, однако и он все же мечтал о доме, очаге, была у него и невеста, Подруга Вечная – Софья Хитрово. Но в истории с ней все было сложно. Философ ждал, что возлюбленная решится на официальный развод и соединит с ним свою судьбу. Ожидание это стало особенно острым в 1883 году. Но Софья Петровна так и не решилась сделать этот шаг.
Возможно, Соловьев мог бы утешиться в дружбе. Но, увы, он не чувствовал, что может с кем-то сблизиться по-настоящему. Ему был дорог Достоевский, но писатель умер в 1881 году, все, что осталось философу, – это посвятить старшему товарищу «Три речи» в его память. К Соловьеву тянулся сердцем Константин Леонтьев (см.: «Русский мир.ru №10 за 2021 год, статья «Дайте и злу, и добру свободно расширить крылья»). Но Владимир Сергеевич был с ним весьма сдержан. Когда Леонтьев выбрал Соловьева судьей в своем споре с философом и психологом Петром Астафьевым по национальному вопросу, Владимир Сергеевич уклонился от этой роли. Леонтьев же говорил о Соловьеве с восхищением, называл его гением, человеком, у которого сам он «недостоин ремень обуви развязать»…
Соловьев приятельствовал с Афанасием Фетом, подолгу гостил в его имении, но и в поэте многого не мог принять (см.: «Русский мир.ru» №12 за 2011 год, статья «Два в одном»). Философа ввергала в уныние сознательная враждебность поэта христианству, его реакционерство и отвращение к общественной деятельности. Однажды, в минуту раздражения, Соловьев даже написал эпиграмму: «Жил-был поэт, нам всем знаком. Под старость лет стал дураком». Потом жалел, конечно. И очень сильно переживал из-за смерти поэта в 1892 году. Соловьева мучило, что поэт умер, не примирившись с Богом.
ТЕОКРАТИЯ
В середине 1880-х Соловьев полностью отдается идее объединения церквей. Причем не только умозрительно, но и практически. Он готовит книгу – огромное богословское и философское исследование «История и будущность теократии» – и пытается издать ее за границей. И не только из-за того, что видит препятствия для публикации работы на родине – он хочет повлиять на европейские умы. В 1886 году философ едет за границу. Живя в Гапсале, Загребе, Париже, сводит знакомства с местными учеными и священниками, знакомится с католическим епископом Штросмайером, которого настолько заражает идеей о воссоединении церквей, что тот пишет о философии удивительного русского папе Льву XIII, кардиналам Мариано Рамполле и Серафино Ванутелли. Штросмайер пытается добиться для Соловьева аудиенции с папой. Но, видимо, встреча не состоялась. Однако в 1888 году философа приглашают в Париж прочитать доклад о роли России в религиозном вопросе.
В своем выступлении Соловьев заявляет: «Идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности», «русская идея есть идея соединения Церквей». Мешают исполнению Россией своей миссии, по мнению Соловьева, политика государства и церкви с их ставкой на национализм, который философ понимает как эгоизм народа. В конце концов Восточную церковь, не желающую вернуться к общей, вселенской истине, он даже называет антихристовой. Неудивительно, что российская цензура и лично обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев еще больше ополчились против Соловьева. Осознав, что статья «История и будущность теократии» так и не будет опубликована в Петербурге и Москве, философ частично издает ее во Франции под названием «Россия и Вселенская церковь». А потом, понимая, что и Запад его идеи не принял, погружается в отчаяние и вовсе бросает работу.
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ
Проиграв битву за «Теократию», философ переключается на дела мирские. В 1891-м он участвует в движении по спасению пострадавших от голода в Черноземье и Среднем Поволжье. А в следующем году в сердце Соловьева постучалась новая любовь, хоть он и думал, что после истории с Хитрово, растянувшейся на долгие годы, душу его больше не потревожит трепет страсти. Избранницей философа вновь стала замужняя дама – Софья Мартынова. В житейском плане опять ничего не получается, истории со счастливым концом снова не вышло, однако новый опыт дал философу невероятное вдохновение: он пишет стихи и готовит статьи, объединенные в цикл «Смысл любви».
В середине 1890-х Соловьева занимает полемика с Василием Розановым. Спор их был коротким, зато бурным. Соловьев откликнулся на статью Розанова «Свобода и вера», в которой автор заявил, что против церкви невозможна никакая критика, ведь сам дух ее «есть, несомненно, дух свободы, высочайшей, не осуществимой на земле». Соловьев вознегодовал и написал, что статья такая могла быть сочинена только известным героем Салтыкова-Щедрина, Иудушкой. Розанов в ответ обругал Соловьева, назвав «танцором из кордебалета», «тапером на разбитых клавишах», «блудницей, бесстыдно потрясающей богословием». И все за то, что Соловьев проповедовал идеи гуманизма и терпимости, объединения и примирения.
В конце концов даже соловьевская вера в гуманизм не выдерживает. То есть он пытается ее поддерживать и даже три года пишет «Оправдание добра». Но и этот труд, посвященный этике, он строит на отрицании. Философ отвергает культ силы и красоты (ницшеанство), моральный аморфизм (толстовство) и внешний авторитет (положительную религию). «Нравственный смысл жизни человека, – заключает он, – состоит в служении добру, но это служение должно быть добровольным, то есть пройти через человеческое сознание». А что значит пройти через сознание? И какие соблазны и сомнения ждут человека на этом пути? Не захочется ли человеку свернуть с этой славной, но трудной дороги?
Чем дальше, тем больше одолевают Соловьева мрачные настроения. Усугубляются они подорванным здоровьем философа, увлекавшегося употреблением скипидара. Мысли его пронизываются эсхатологией. И как позже отмечал Николай Бердяев, в соловьевском мироощущении позднего периода усиливается чувство зла: в последний год своей жизни философ пишет «Повесть об Антихристе», в которой он изображает жуткие картины Страшного Суда. Владимир Соловьев, начинавший как оптимист и гуманист, глашатай социального и духовного прогресса, богочеловечества, торжества в мире христианской истины и любви, в конце как будто отступает от своих идеалов и видит только тупик мировой истории.
В июле 1900 года Соловьев приезжает в Москву, чтобы сдать в печать свой перевод Платона – мыслителя, который, может быть, сильнее других повлиял на русского философа. И тут Владимир Сергеевич почувствовал себя совсем плохо. Его отвезли в подмосковное имение Узкое, в котором тогда жил друг философа, профессор Сергей Трубецкой. Соловьева окружили врачами, но помочь они уже ничем не смогли. 31 июля философ умер. Похоронен он на Новодевичьем кладбище, вблизи могилы отца.
Идеи же Соловьева остались жить. На рубеже веков его философия наконец нашла свое место и своих почитателей, более того – она стала основанием русского Ренессанса, ключевой составляющей Серебряного века.