Мама позвонила мне в девять утра — без «привет», сразу, торжественно:
— Лена, мне срочно нужны белые штаны. И коврик. И чтобы ты не смеялась.
Валентина Павловна, шестьдесят три, бывшая бухгалтерша, человек, который знает цену всему на свете и никому не верит на слово, белые штаны покупала редко и только «по делу».
— Куда собралась, мам? — спросила я.
— На йогу, — сказала она так, будто это слово закрывало любые вопросы.
И знаете, я обрадовалась. После папиной смерти жизнь у нее стала узкой: дача, поликлиника, сериал, вязание внучке. А тут — новое дело, новые люди, спина-суставы, настроение.
— Отлично. Где занимаешься?
— В «Лотос-Нове». Там преподавательница Марта — умница. Говорит, я гибкая, как девочка.
Я улыбнулась. И тогда еще не знала, что через месяц слово «Марта» будет звучать у нас дома все чаще, и мне это будет нравиться все меньше.
* * *
Первая тревога пришла не из рассказов — из маминого лица.
Мы сидели у нее на кухне: чайник шипит, печенье в вазочке. Я говорю про работу и Машин садик, а мама слушает как-то не по-маминому: без привычных комментариев. Будто ждет паузу, чтобы вставить новую мудрость.
— Лена, у тебя энергия сейчас… зажатая, — сказала она, глядя на меня непривычно пристально. — Ты, наверное, много думаешь.
— Мам, я всегда много думаю. Это у нас семейное, — попыталась я отшутиться.
Она даже не улыбнулась. Достала из сумки глянцевый буклет: улыбка, золотые буквы «Перезагрузка жизни».
— У нас скоро ретрит, — сказала мама. — Два дня. Без телефонов. И лучше никому не говорить… люди не поймут.
Фраза «лучше никому не говорить» у меня внутри мигом подсветилась красным.
— А сколько стоит? — спросила я буднично.
Мама отвела глаза.
— Двадцать восемь. Но это не «стоимость», это вклад в себя.
— Таблетки от давления ты продолжаешь пить? — спросила я тихо.
— Конечно, — кивнула мама. И тут же добавила: — Марта говорит, что когда «отпускаешь обиды», можно будет постепенно уйти от химии.
Я не полезла в спор — с мамой лобовая атака только закрепляет упрямство. Вместо этого постаралась сказать как можно ровнее:
— Мам, я хочу познакомиться с Мартой. Лично.
— Зачем?
— Потому что ты моя мама. Я должна понимать, что это за люди.
Мама помолчала и выдала фразу, которая звучала настолько не ее интонациями, что я мысленно поежилась:
— Марта не любит, когда родственники вмешиваются. У людей сразу начинаются страхи и контроль… Это мешает росту.
И я впервые увидела: в мамину голову уже аккуратно положили мысль «вмешательство — враг».
* * *
Дальше она стала «очень занятой».
Раньше мама могла часами сидеть с Машей. А теперь — «у меня практика», «у нас круг», «мы созваниваемся, поддерживаем намерение».
— Мам, что происходит? Я не против твоих увлечений, ты мне нужна не как нянька, но я начинаю волноваться, — сказала я, когда она отказалась забрать внучку из садика третий раз.
— Ты не понимаешь, Лена. У вас все про дела. А там — про душу.
Появились новые слова: «токсичные люди», «привязки», «очищение», «карма», «прошлые жизни». И главный лозунг — «деньги приходят, когда ты не держишься за них».
Но самое неприятное было даже не в словах — а в том, как мама начала «резать» реальную жизнь.
Она перестала брать трубку, если я звонила вечером: «у нас медитация». Перестала ходить к своей подруге Нине Петровне: «она тянет меня вниз, у нее вечное нытье». Нине Петровне, которая готовила маме суп, убирала ее квартиру и гуляла с еще живым Жоржиком, когда папа лежал в больнице.
И появились мелкие «проверочки». Мама вдруг спросила:
— А ты Маше прививки делала по календарю? Марта говорит, что организм сам справится, если не мешать.
У меня в горле встал ком. Моя мама всю жизнь была за врачей и «не тяни, иди сдавай анализы». А тут — «не мешать».
Потом она осторожно заговорила про деньги:
— Лена, у тебя цепляние… ты все время боишься. Надо отпускать. Вот Марта говорит: когда отдаешь — тебе возвращается вдвойне.
— Отдаешь кому? — спросила я.
— Ну… в пространство, — ответила мама и тут же уточнила: — В студию. У нас сбор на «помощь группе». Не обязаловка, конечно… просто кто осознанный — тот участвует.
И в тот вечер она впервые сказала фразу, от которой у меня внутри все сжалось:
— Я, может, папины часы продам. Они же лежат. А мне сейчас важно вложиться.
Вот тогда я поняла: это уже не «кружок». Это процесс, который быстро становится жадным.
А потом я увидела у нее в шкафу конверт. На нем ручкой: «Марта. Срочно».
Я не горжусь, но я открыла.
Внутри — реквизиты карты и список: «взнос — 15 000», «энергочистка — 12 000», «индивидуальная сессия — 8 000», «амулет защиты — 6 500».
Вечером я пришла «на чай», села напротив мамы и сказала прямо:
— Мам, сколько денег ты уже отдала туда?
Она мгновенно ушла в оборону:
— Ты рылась в моих вещах?
— Да. И мне не стыдно. Я вижу, что тебя тянут на деньги и пытаются отрезать от семьи.
— Я не маленькая! Я сама решаю!
— Ты решаешь, — кивнула я. — Тогда объясни: почему ты платишь за амулет? Ты же сама смеялась над «заряженной водой». Что случилось?
Мама на секунду дрогнула, потом снова подняла броню:
— Мне там легче. Там меня понимают.
Я поменяла тактику.
— Хорошо. Я не буду ругаться. Но я схожу на их открытое занятие. Без тебя. Как клиент. Просто посмотреть.
— Марта почувствует, что ты… с агрессией.
— Мам, я умею улыбаться, — сказала я и улыбнулась тем самым «офисным» способом.
* * *
Занятие оказалось йогой минут на десять. Потом началась «лекция».
Марта — ухоженная женщина лет сорока, мягкий голос, улыбка «я вас вижу насквозь». Она брала за руку без спроса и сразу называла то, что невозможно проверить:
— У вас страх. И напряжение.
Потом пошли фразы, от которых у меня похолодели ладони: «врачи лечат симптомы», «таблетки — костыли», «семья держит вас в болоте», «не обсуждайте путь с теми, кто не поддерживает».
То есть: не верь врачам, не верь близким, верь нам. И плати.
После занятия Марта подошла ко мне и улыбнулась еще шире:
— Вам нужна индивидуальная сессия. Я вижу, вам тяжело рядом с матерью. Она вас подавляет.
Вот оно. Вбить клин. Сделать «дочь» источником проблем. И, похоже, мама уже про меня ей рассказала.
Я вежливо попрощалась и вышла на улицу. И дальше сделала то, что спасает от красивой манипуляции: пошла к фактам.
Позвонила знакомому участковому, Диме.
— Дим, у меня мама ходит на «йогу». Там амулеты, «сойти с химии», «не рассказывайте родным». Пахнет сектой.
— Да, звучит скверно... Но нужны факты: переводы, переписки, угрозы. Маму не ругай — там люди, которые умеют работать, любой может попасть, вообще любой. Даже я, даже ты. Адрес скинь, проверю, кто они.
Перед разговором я сделала еще одну вещь: собрала доказательства. Скриншоты переписки с Мартой, их «прайса», сайта (если завтра исчезнет), чеки переводов. И попросила маму ничего не удалять: «просто не трогай, ладно?». Она фыркнула, но согласилась.
И еще я поговорила с Ниной Петровной, чтобы понять: может, мама меняется не только у меня в голове?
— Ленка, — вздохнула Нина, — я думала, она просто занялась собой. А она как заведенная стала: «ты токсичная, ты неосознанная». Я ей говорю: «Валя, я тебе суп принесла», а она: «суп — это привязка».
* * *
С мамой я не стала начинать с «ты в секте». Я начала с денег — потому что деньги мама понимает лучше любых «энергий».
— Мам, давай посмотрим переводы. Просто посмотрим, куда ушло. Мне важно, чтобы ты была в безопасности.
Мы открыли интернет-банк.
И вот тут я увидела, как меняется лицо взрослого человека, когда он сам видит цифры. Переводы повторялись, суммы росли, назначения были расплывчатыми.
Мама сидела, смотрела на экран, и у нее дрогнул подбородок.
— Мне… — начала она и замолчала.
— Мам, ты не глупая. Эти люди ловят одиночество. Они обещают легкость и втягивают потихоньку, незаметно. А потом делают так, чтобы ты платила и молчала.
Мама сглотнула.
— После папы… мне там было как будто… я снова кому-то нужна.
— Ты нужна, — сказала я. — Но если человек говорит «не общайся с дочерью» — это ловушка.
Я достала буклет. Там мелким шрифтом было: «ограничьте контакты с людьми, которые не поддерживают ваш путь».
Мама читала долго. А потом выдохнула зло и по-маминому:
— Вот стерва…
План мы сделали простой.
Мама пишет Марте, что прекращает занятия и просит вернуть оплату за ретрит, который не состоялся. Мы меняем карту и блокируем переводы. Идем к терапевту — проверяем давление и сон. Дима «по-тихому» выясняет, что это за ИП.
Марта, конечно, не отпустила красиво: «вы не готовы к росту», «ваша дочь разрушает вашу жизнь», «если уйдете — здоровье ухудшится».
Когда мама показала мне эти сообщения, у нее уже горели глаза.
— Лена… я ведь почти поверила.
— Если человек пугает тебя болезнями, потому что ты не платишь ему деньги, это не учитель. Это вымогатель в красивой упаковке, — сказала я.
Мы ответили сухо: «Просим вернуть оплату за услугу, которая не оказана. В случае отказа будем обращаться».
Часть денег вернули. Не все. Но мама уже стояла на своей ноге, а не на «Мартином пледе».
— Плевать, — сказала она. — Я злюсь, что меня хотели сделать дурой.
* * *
Через месяц мама снова ходила на йогу — но в обычный клуб «Здоровая спина», где тренер честно говорит: «таблетки не отменяем, если плохо — к врачу».
А еще мама записалась на танцы. Ча-ча-ча. И это было лучшей местью всем «амулетам»: жизнь, пот, смех, люди.
— Я поняла одну вещь, — сказала она мне как-то вечером. — Не бывает «духовного роста», который начинается с «никому не говори» и заканчивается переводом на карту.
И это была вся мораль, без лишней философии.
А я после этой истории запомнила простой признак: если новое «спасение» требует молчать, отдаляться от близких, стыдиться вопросов и платить все больше — это не про здоровье. Это про ловушку.
Мама теперь, когда слышит слово «ретрит», подмигивает:
— Лена, я на ретрит. В огород. Без телефонов. Максимум — с лейкой.
И мы смеемся. Потому что живы, упрямы и вовремя друг друга удержали.
Автор: Ирина Илларионова
---
Картина
— Ой, не стоит она того, — вертя в руках картину с изображением смазливой девицы, ворчала Кира. — И любишь ты, братец, всякий хлам выискивать на барахолках.
— Не хлам, а антиквариат, — важно заметил Матвей, забирая у сестры холст.
И он любовно погладил картину ладонью.
Интерес к редким и уникальным вещам в Матвее проснулся рано. Сначала листья и насекомые в детском саду, потом марки и монеты в школе, а после института предметы искусства. Квартира его напоминала мини-музей с картинами, зеркалами, статуями. Однако мать и сестра увлечений Матвея не разделяли, считая, что он занимается ерундой вместо создания семейного гнезда.
За этой картиной молодой коллекционер охотился больше года, и вот день покупки настал. Неизвестный художник написал портрет томной черноволосой девушки, сидящей к зрителю полубоком на красном покрывале. Ее тело укрывала лишь полупрозрачная ткань, зеленые глаза смотрели цепляюще, а тень улыбки едва проскальзывала на лице.
— Такие деньжищи отдал! — не унималась Кира. —Можно было в отпуск съездить и еще бы осталось.
— Вот и езжай в отпуск с мамой, а мне и тут неплохо.
Кира махнула рукой, торопливо чмокнула брата в щеку и побежала к себе в соседний подъезд.
Уже вечером картина с незнакомкой висела напротив кровати Матвея. А сам он все не мог на нее насмотреться. И за домашними делами нет-нет, да и бросал взгляд на стену: «Моя красавица, наконец-то моя».
* * *
После покупки полотна прошло несколько недель. Кира не узнавала брата. Он осунулся, постоянно потирал шею, кашлял. Взгляд его потух, плечи опустились.
— Ты хоть ешь? — беспокойно спрашивала она его.
— Да... вроде да, — вяло отмахивался тот от сестры.
— Так, это не дело! — Кира уперла руки в бока. — Сегодня же приду и приготовлю тебе нормальной еды. А то тебя скоро ветер сдувать начнет. И не спорь даже! — она погрозила брату пальцем, когда тот попытался возразить.
Открыв квартиру Матвея своим ключом и войдя внутрь с пакетом продуктов, она почувствовала какой-то непривычный дискомфорт и сырость, но списала все на сквозняк.