Аркадий Сомов стоял у панорамного окна своего нового кабинета, но видел не первый весенний лист на березе, а непролазную трясину долгов. Дом — мечта, двухэтажный, с мансардой и видом на речку, — теперь висел на нем гирей. Каждый квадратный метр пах не свежей краской, а кредитным договором. В горле стоял ком, горький, как полынь.
И в этот момент, словно по закону подлости, в кабинет впорхнула Людмила. Жена. Несла на подносе не просто чашку кофе, а целую церемонию: с пирогом «на пробу», взбитыми сливками и такой сияющей улыбкой, что у Аркадия засосало под ложечкой. Эта улыбка стоила дорого. В последний раз так светилась, когда уговорила купить диван за ползарплаты. «Итальянская кожа, Аркаш! Он на века!» Диван уже поскрипывал.
— Кофеек, любимый? — голос у нее был сладким, как сироп.
— Спасибо, — буркнул Аркадий, с подозрением ковыряя ложкой воздушный крем. — Люда, если это про новую шубу… Я, конечно, как тот Рокфеллер, только денег нет. Вообще. Совсем.
Люда рассмеялась, легонько хлопнула его по плечу. — Да что ты! Какая шуба в апреле? Я же не безумная. — Она присела на край его стола, и Аркадий почувствовал, как его броня из усталости и раздражения дала трещину. Она все еще умела это делать одним движением. — Я к тебе с одной идеей. Точнее, с новостью.
Он закрыл глаза. «Господи, хоть бы не лодка. Или не третья собака».
— Мама звонила…
Аркадий резко открыл глаза. В голове пронеслось: «Тесть. Скончался полгода назад. Сердце. Хороший был мужик, тихий, с юморком. Всегда при встрече подмигивал: «Держись, зятек, я свой срок отслужил». И теперь его нет». И с этой мыслью пришло холодное, ясное понимание. Не к собакам и не к лодке эта прелюдия.
— …ей очень одиноко в той трешке, — продолжала Люда, уже быстрее. — Везде папины следы. Она плачет по ночам. Здоровье шалит, давление. А у нас… — она широким жестом обвела пространство, — просторы! Воздух! Вон, гостевую комнату на первом этаже вообще только пыль коллекционирует. Она сказала, что совсем не будет мешать! Тихая, как мышка. Поможет по хозяйству, с огородом… Аркаш, она же моя мама. Одна.
Последние слова были произнесены шепотом, в котором дрожала такая незащищенность, что Аркадий внутренне сдался. Еще до того, как выдавил из себя:
— На сколько?
— Ну, как скажешь… Пожить. Окрепнуть. Прийти в себя.
— То есть навсегда, — констатировал он. Его дом-крепость только что без боя капитулировал.
Приезд Валентины Петровны был обставлен как стратегическая операция. Она прибыла не на такси, а на грузовой «Газели», из которой два грузчика выносили чемоданы, коробки, мешки с чем-то похожим на землю для рассады и даже клетку с хмурым попугаем Кешей, который тут же орал: «Дурак! На работу!»
Сама Валентина Петровна, женщина с фигурой былинной богатырши и пронзительным взглядом полкового комиссара, обняла дочь, сухо кивнула зятю и, не дожидаясь приглашений, уверенным шагом прошла в гостевую комнату. «Здесь сквозняк из окна, надо поменять уплотнитель. И розетку перенести, а то шнур через всю комнату тянуться будет. Людочка, помоги расставить».
Аркадий молча наблюдал, как его территория маркируется чужими вещами. На полке в прихожей появилась коллекция фарфоровых слоников. В ванной — таинственные баночки с желтоватыми мазями. На кухонном подоконнике выстроились стаканчики с рассадой, подписанные корявым почерком: «Помидоры для зятя».
Первая неделя прошла в зловещем спокойствии. Теща действительно была тиха. Чересчур тиха. Она бродила по дому, как призрак, бесшумно открывая двери и замирая в дверных проемах, словно изучая дислокацию войск. Аркадий начал вздрагивать, внезапно обнаруживая ее молчаливое присутствие за спиной.
Первая битва грянула на рассвете субботы. Аркадий, мечтавший выспаться, был разбужен не птицами, а оглушительным стуком и скрежетом из-под окна. Выглянув, он увидел Валентину Петровну, которая с ломом в руках героически пыталась демонтировать его аккуратный, свежесложенный мангал. «Из кирпича! — неслось снизу. — Да он же всю химию в шашлык впитывает! Я тебе из бочки правильный, железный, сделаю!»
— Валентина Петровна! — рявкнул Аркадий, высунувшись в окно в одних боксерах. — Отойдите от мангала! Это не химия, это специальный огнеупорный кирпич!
— Специальный чтобы отравлять людей? — парировала теща, не выпуская лома из рук. — Я, сынок, в журнале «Здоровье» читала! Там черным по белому!
— А я в строительном магазине консультировался! Там тоже черным по белому, но без истерик!
В этот момент на поле боя вышла Людмила в бигудях и халате. «Мама! Аркадий! Что вы делаете? Весь поселок слышит!» Битву удалось заглушить только угрозой Аркадия немедленно залить мангал бетоном.
Конфликт перешел в позиционную войну. Теща объявила войну его тапочкам («Топочешь, как слон в стойле!»), его способу заваривать чай («Ха! Это не чай, это окрашенная вода!»), его любимому креслу («Оно всю Feng Shui в гостиной ломает!»). В ответ Аркадий совершал диверсии: «случайно» поливал ее рассаду водой из-под крана («А что? Хлорка убивает микробы в почве!»), громко включал тяжелый рок, когда она смотрела сериалы про врачей, и завел привычку рассказывать за ужином в подробностях о всех финансовых трудностях, глядя прямо на тещу.
Людмила металлась между двумя фронтами, пытаясь тушить то один, то другой пожар. Нервы у всех были на пределе. Даже попугай Кеша начал оскорблять всех подряд без разбора.
Перелом наступил в самый неожиданный момент. Сосед Игнатыч, сухонький, как тростинка, ветеран-афганец, пришел одолжить дрель. И застрял. Не из-за дрели. А из-за Валентины Петровны, которая, увидев его, вдруг вспыхнула, как девица, и вместо обычной своей командирской скороговорки заговорила тихо и витиевато о… правильной посадке картофеля. Игнатыч, обычно мрачный и молчаливый, оживился и выдал целую лекцию о лунном календаре и сортах «ред скарлетт».
Аркадий, наблюдавший за этой сценой из-за угла, почувствовал странное щемящее чувство. Не злорадство. Что-то другое. Он увидел не своего противника-тещу, а пожилую женщину в цветастом платье, которая смотрела на соседа не строгим взглядом, а каким-то потерянным и жадным одновременно. Игнатыч ушел, пообещав принести свои семена томатов. А Валентина Петровна весь вечер напевала что-то себе под нос и даже не прокомментировала, как Аркадий громко хлебает суп.
С этого дня в доме поселился не просто сосед, а союзник. Игнатыч приходил «проверить слив с крыши», «посоветовать насос для колодца» и, как назло, всегда попадал на обед или полдник. Аркадий сделал гениальный, как ему казалось, ход. Он начал активно поощрять эти визиты. Купил бутылку хорошего коньяка «на всякий случай». Ненавязчиво оставлял их вдвоем на веранде. Он строил планы: вот-вот, еще немного, и он сможет с чистой совестью сказать: «Мама Валя, да вы тут совсем с Игнатычем амуры крутите! Может, вам отдельный домик на его участке построить? Для картошки и… для счастья?»
Однажды вечером, после особенно теплых проводов соседа, Людмила пришла в их спальню не с упреками, а притихшая и серьезная.
— Аркаш, — сказала она, садясь на край кровати. — Игнатыч сделал маме предложение.
Сердце Аркадия екнуло от предвкушения победы. Наконец-то!
— И? — стараясь казаться спокойным, спросил он.
— Она отказала.
Мир рухнул. — КАК?! ПОЧЕМУ? — вырвалось у него, прежде чем он смог сдержаться.
— Сказала… — Люда отвела глаза, — что не может оставить меня. И нас. Что ее место здесь, с семьей. Что она нам нужна.
Тишина в комнате повисла густая, тяжёлая. Аркадий смотрел в потолок, и в голове, вопреки ему самому, проносились картинки: теща, терпеливо перевязывающая ему порезанный палец, когда он монтировал полку; теща, молча ставящая перед ним тарелку с дымящимся борщом после его особенно тяжелого рабочего дня; теща, грозно отчитывающая по телефону какого-то чиновника, который задерживал его справку… И этот ее сегодняшний взгляд, полный какой-то обреченной преданности.
Он повернулся к жене, обнял ее за плечи, чувствуя, как она дрожит.
— Дура, — прохрипел он в темноте, и в его голосе не было ни капли злости. — Какая же она дура. И мы с тобой, Людка, тоже дураки.
На следующее утро Аркадий встал раньше всех. Развел огонь в том самом, «отравляющем», кирпичном мангале. Приготовил шашлык, не забыв мариновать мясо так, как когда-то учил его отец Людмилы, его тесть, — с гранатовым соком и чабрецом. Накрыл стол на веранде.
Когда Валентина Петровна вышла на запах дыма, готовая к новой схватке, она застыла в изумлении.
— Садитесь, мама Валя, — сказал Аркадий, не глядя на нее, переворачивая мясо. — Будем завтракать. Я позвонил Игнатычу, он скоро придет. Надо обсудить один проект.
Теща молча села. Ее взгляд метнулся с зятя на дочь и обратно.
— Какой проект? — осторожно спросила она.
Аркадий наконец поднял на нее глаза. И впервые за два месяца не увидел противника. Увидел просто маму Валю. Уставшую, упрямую, одинокую и безумно любящую свою дочь.
— Проект «Счастье», — ответил он, наливая ей в стакан домашнего лимонада. — Общий. На всех. Чтобы в этом доме, нашей крепости, его хватало всем. Даже попугаю. Особенно попугаю.
И пока Людмила плакала, уткнувшись ему в плечо, а Валентина Петровна смотрела куда-то вдаль, смахивая украдкой какую-то соринку с глаза, Аркадий Сомов понял одну простую вещь. Крепости бывают разные. Одни строят из кирпича и кредитов, чтобы отгородиться от мира. А самые прочные — те, что строят из терпения, глупых ссор и неожиданного понимания. В них может быть тесно, душно, иногда невыносимо. Но они — нерушимы. Потому что это и есть семья. Не идеальная, а настоящая.
А попугай Кеша, сидя в клетке, вдруг прокаркал новое, выученное за время ссор слово: «Мир! Идиоты! Мир!»