Они сидели в моей гостиной — все четверо. Брат Виктор, его жена Зина, их сын Костя с невесткой. Смотрели выжидающе, будто судьи перед оглашением приговора.
На столе лежала бумага. Договор купли-продажи. Моя дача — за шестьсот тысяч. При рыночной цене в два с половиной миллиона.
— Ну что, Галя, подписываешь? — Виктор побарабанил пальцами по столу. — Мы ждём.
Я посмотрела на этих людей. На брата, которого знаю пятьдесят лет. На его семью, которую кормила с этой дачи каждое лето.
И поняла: они не шутят. Они действительно думают, что я соглашусь.
***
Дача досталась мне от отца. Он умер семь лет назад, завещание было чётким: дом и участок — старшей дочери, то есть мне. Виктору — гараж и машина. Всё честно, всё по закону.
Брат тогда покривился, но промолчал. Гараж он продал через месяц, машину — через полгода. Деньги ушли непонятно куда. А я свою дачу сохранила.
Мне пятьдесят два, работаю медсестрой в поликлинике. Зарплата — сами понимаете какая. Муж умер восемь лет назад, дочь живёт в другом городе. Дача — моя отдушина, моё спасение, мой маленький рай.
Шесть соток, старый деревянный дом, яблони, смородина, грядки. Летом я там пропадаю — копаю, сажаю, собираю. Закатываю банки, сушу травы, дышу воздухом. Это держит меня на плаву.
И вот теперь родня решила, что дача им нужнее.
***
Всё началось месяц назад. Позвонил Виктор — голос масляный, ласковый. Сразу насторожило.
— Галюш, как ты там? Давно не виделись. Может, заглянем в выходные?
Заглянули. Привезли торт, бутылку вина. Сидели, пили чай, вспоминали детство. Я расслабилась, даже обрадовалась — редко брат просто так приезжает.
А потом Зина «невзначай» спросила:
— Галь, а ты дачу-то свою не думала продавать? Тяжело же одной — и дорога, и участок, и дом старый...
— Нет, не думала. Мне там хорошо.
— Ну мало ли... Если вдруг надумаешь — ты скажи. Мы бы купили. По-родственному.
Я тогда отшутилась. Сказала, что помру на этой даче, а не продам её. Зина покивала, улыбнулась криво.
Через неделю позвонил Костя, племянник.
— Тёть Галь, привет! Слушай, мы тут с Настей — это его жена — квартиру хотим покупать. В ипотеку. Но первоначальный взнос нужен, а у нас не хватает.
Мама сказала, у тебя дача есть. Может, продашь нам? Мы бы заплатили... ну, сколько сможем.
— Костя, дача не продаётся.
— Тёть Галь, ну войди в положение! Нам жить негде нормально, а ты одна на шести сотках сидишь. Это же несправедливо!
Я положила трубку. Руки тряслись — то ли от злости, то ли от обиды.
Несправедливо. Это я — несправедливая. Потому что не хочу отдать своё имущество за копейки чужим по сути людям.
***
Потом начались визиты. Каждую неделю кто-нибудь из них появлялся на пороге.
Виктор заходил «по-братски» — посидеть, поговорить. И каждый раз сворачивал на дачу.
— Галь, ну подумай. Тебе пятьдесят два, здоровье не железное. Случись что — кто за участком смотреть будет? А так — продашь нам, деньги получишь, и голова не болит.
— Моя голова, Витя. Моя дача. Моё решение.
— Ну что ты упёрлась? Мы ж семья!
Зина приходила с другой тактикой — давила на жалость.
— Галя, Костенька с Настей в однушке ютятся! Тридцать метров на двоих! Они детей хотят, а куда рожать? А ты на даче одна кукуешь, даже внуков нет, чтобы там бегали...
Это было больно. Дочь моя бездетная, и Зина это знала. Специально ткнула.
— Зина, мои семейные обстоятельства тебя не касаются. И дача — тоже.
— Ой, какие мы гордые! Сама потом пожалеешь, когда одна останешься, и некому стакан воды будет подать!
Настя, невестка, зашла однажды без предупреждения. Принесла пирог «от чистого сердца».
— Галина Сергеевна, вы поймите — мы не просим подарить. Мы заплатим! Шестьсот тысяч — хорошие деньги. Вам на два года жизни хватит.
— Настя, дача стоит два с половиной миллиона. Это раз. И она не продаётся. Это два. Пирог оставь — вкусный, наверное.
Она ушла, хлопнув дверью. Пирог я выбросила. Не хотелось есть то, что
принесли с расчётом.
***
А потом они пришли все вместе. Без звонка, без предупреждения. Вечером, в пятницу.
Я открыла дверь — а там целая делегация. Виктор с Зиной, Костя с Настей. Лица серьёзные, решительные.
— Галя, нам надо поговорить, — Виктор прошёл в квартиру, не дожидаясь приглашения. — Серьёзно поговорить. Семейный совет.
Они расселись в гостиной как у себя дома. Зина достала из сумки папку, положила на стол.
— Мы тут посоветовались и решили: хватит тянуть. Вот договор. Шестьсот тысяч за дачу. Костя с Настей покупают. Подписывай.
Я взяла бумагу, пробежала глазами. Всё как Настя говорила — шестьсот тысяч. Позорная цена.
— Нет.
— Что — «нет»? — Виктор нахмурился.
— Нет, я не подпишу. Дача стоит два с половиной миллиона. Если хотите купить — платите рыночную цену.
— Галя, побойся бога! — Зина всплеснула руками. — Откуда у детей такие деньги?
— Это не мои проблемы. Пусть копят, берут ипотеку, ищут другие варианты. Моя дача — не благотворительный фонд.
Костя подался вперёд.
— Тёть Галь, ну это же папино наследство! Оно должно в семье остаться!
— Оно и остаётся в семье. У меня. Я тоже семья, если ты не заметил.
— Ты одна! У тебя даже детей нормальных нет — Ленка твоя в Новосибирске сидит, носа не кажет! А мы здесь, рядом!
Внутри полыхнуло. Ленка — моя дочь. И то, что она живёт далеко, — не его собачье дело.
— Костя, закрой рот и не смей говорить о моей дочери.
— А что такого? Правду сказал! Она тебя бросила, а мы — вот они, заботимся!
— Заботитесь? — я усмехнулась. — Это вы называете заботой? Последний раз ты мне звонил, когда тебе деньги на свадьбу понадобились. Три года назад. Я дала. Ты даже спасибо не сказал.
— Тёть Галь, ну хватит уже ворошить! — вмешалась Настя. — Мы сейчас о деле говорим.
— О деле? Хорошо, давайте о деле.
Я встала, подошла к шкафу, достала папку. Положила на стол рядом с их договором.
— Вот справка из кадастра — рыночная стоимость участка и дома. Два миллиона четыреста тысяч. Вот выписка из реестра — я единственный собственник. Вот завещание отца — заверенное нотариально.
Хотите купить — два четыреста. Не хотите — до свидания.
Виктор побагровел.
— Галя, ты совсем сдурела? Это же грабёж! Мы — родня!
— Родня, которая хочет купить мою собственность за четверть цены. Кто тут кого грабит?
— Да ты... ты всегда была жадной! — взвилась Зина. — Ещё в детстве — всё себе, всё в норку! Папаша твой тоже хорош был — всё тебе отписал, а Витеньке — крохи!
— Витенька получил гараж и машину. И продал за два месяца. Куда деньги дел — не моё дело. Но дачу я получила по завещанию, законно. И распоряжаюсь ею сама.
— Ты нас без ножа режешь! — Костя вскочил. — Мы из-за тебя квартиру не купим! Дети без жилья останутся!
— У вас нет детей, Костя. И квартиру вы можете купить другим способом — накопить, взять кредит, как все нормальные люди.
Я свою квартиру двадцать лет выплачивала. Никто мне дачу за копейки не продавал.
Повисла тишина. Они переглядывались — злые, растерянные.
Виктор откашлялся.
— Значит, так, Галя. Мы тебе предлагаем выбор. Либо ты подписываешь договор — и мы остаёмся семьёй. Либо не подписываешь — и можешь забыть, что у тебя есть брат.
Никаких звонков, никаких встреч, никакой помощи. Сдохнешь одна — на похороны не придём.
Вот оно. «Выбор без выбора». Отдай своё — или мы тебя вычеркнем.
Я смотрела на брата. На человека, с которым выросла в одном доме. С которым делила комнату, игрушки, родительскую любовь.
И не узнавала его.
— Витя, ты сейчас серьёзно? Ты угрожаешь мне разрывом отношений, если я не продам тебе дачу за копейки?
— Я не угрожаю. Я констатирую.
— Хорошо. Тогда я тоже констатирую.
Я взяла их договор, сложила пополам, потом ещё раз. И разорвала. Медленно, аккуратно. Положила обрывки на стол.
— Своё я оставлю при себе. Дача — моя. Была, есть и будет. А «семья», которая ставит ультиматумы, — это не семья. Это рэкет.
— Ты пожалеешь! — Зина вскочила. — Одна сдохнешь, и никто не вспомнит!
— Может быть. Но это будет моя жизнь и моя смерть. А вы — пошли вон из моего дома.
***
Они ушли. Виктор — молча, красный как рак. Зина — с проклятиями. Костя с Настей — переглядываясь и что-то шепча друг другу.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось. Руки дрожали.
Позвонила Ленке в Новосибирск.
— Мам? Что случилось? Ты плачешь?
— Нет, доча. Просто... устала немного. Расскажу потом. Ты как?
— Мам, я чувствую — что-то не так. Говори.
Я рассказала. Всё — от первого звонка до сегодняшнего визита.
Ленка молчала минуту. Потом сказала:
— Мам, я беру отпуск и еду к тебе.
— Не надо, Лен, это далеко...
— Надо. Ты не должна быть одна сейчас. И... мам?
— Что?
— Ты всё правильно сделала. Они — не семья. Они — мародёры.
***
Ленка приехала через три дня. Обняла меня на пороге, долго не отпускала.
— Мам, я тут подумала... Может, мне вернуться? Работу найду, буду рядом.
— Лен, у тебя там жизнь. Работа хорошая, квартира...
— Квартира съёмная. А работу найду и здесь. Мне важнее быть с тобой.
Мы сидели на кухне, пили чай. За окном темнело.
— Мам, а дача... Ты её правда никогда не продашь?
— Не знаю, Лен. Может, когда-нибудь. Когда сама решу. Но не им и не за копейки.
— А если они в суд подадут? Начнут оспаривать завещание?
— Пусть попробуют. Завещание железное, нотариус проверял. Семь лет прошло — срок давности вышел. Им ничего не светит.
Ленка кивнула.
— Я узнавала. На всякий случай. Юрист сказал — шансов у них ноль.
Я посмотрела на дочь. Моя девочка. Выросла, поумнела. Сама справляется, сама решает. И приехала — когда понадобилась.
— Лен, спасибо тебе.
— За что?
— За то, что ты есть.
***
Виктор не звонил. Зина не звонила. Костя с Настей — тем более.
Через месяц я узнала от соседки, что они взяли ипотеку. Обычную, в банке. Как все нормальные люди.
Оказывается — можно. Когда халява не прокатила.
Летом я поехала на дачу. Одна, как всегда. Копала грядки, поливала яблони, варила варенье. Вечерами сидела на крыльце и смотрела на закат.
Ленка приезжала на две недели в августе. Мы вместе собирали смородину, солили огурцы, жарили шашлыки. Она загорела, отдохнула, повеселела.
— Мам, тут так хорошо... Я понимаю, почему ты не хотела отдавать.
— Это не просто дача, Лен. Это папина память. Он каждое дерево сам сажал. Каждую доску в доме — сам прибивал.
Отдать это за шестьсот тысяч каким-то... людям, которые даже не помнят, как его звали... Нет. Не могу.
— Мам, а если я когда-нибудь попрошу продать? Если мне деньги понадобятся?
— Тогда продам. Тебе. По честной цене. Или подарю, если захочу. Но это будет моё решение. Не под давлением, не с ультиматумами. Просто — потому что я так хочу.
Ленка обняла меня.
— Я не попрошу. Я хочу, чтобы дача осталась. Может, когда-нибудь мои дети тут бегать будут.
— Дождусь?
— Постараюсь, мам. Постараюсь.
***
Сейчас октябрь. Дачный сезон закончился, я вернулась в город. Банки с вареньем стоят в кладовке, картошка — в погребе. Хватит до весны.
Виктор по-прежнему молчит. Иногда вижу его во дворе — живём в соседних домах. Он отворачивается, делает вид, что не замечает.
Мне не больно. Удивительно, но — нет. Тот человек, которого я знала пятьдесят лет, оказался чужим. Он любил не меня — он любил возможность что-то с меня получить.
Когда возможность исчезла — исчезла и «любовь».
Ленка звонит каждый день. Рассказывает про работу, про погоду в Новосибирске, про планы. Говорит, что присматривает квартиру здесь, в нашем городе. Хочет вернуться.
— Мам, я поняла одну вещь. Семья — это не те, кто рядом по крови. Семья — это те, кто рядом по выбору. Ты меня выбрала. Я тебя выбираю.
Я слушала и плакала. От счастья, наверное. Или от облегчения.
Потому что «выбор без выбора» — это ложь. Выбор есть всегда. Можно отдать своё — и потерять себя. А можно оставить своё — и найти тех, кто тебя ценит.
Я выбрала второе.
И ни секунды не жалею.
А вы бы отдали своё имущество родне, которая поставила ультиматум — «или по-нашему, или никак»?