Блокнот лежал передо мной — потрёпанный, в клеточку, с загнутыми уголками. На обложке выцветшая надпись: «Долги Кати».
Семнадцать страниц. Сорок три записи. Общая сумма — четыреста двадцать тысяч рублей.
Последняя запись: «14 сентября — 35 000. На ремонт. Обещала до Нового года».
Новый год прошёл. И ещё один. И ещё.
А вчера сестра сказала мне такое, что я впервые за сорок восемь лет пожалела, что она вообще родилась.
***
Катя младше меня на шесть лет. Для мамы она всегда была «маленькая», «солнышко», «ласточка». А я — «Тамара, присмотри за сестрой», «Тамара, поделись с Катюшей», «Тамара, ты же старшая, уступи».
Я уступала. Всю жизнь.
В детстве отдавала ей лучшие конфеты из подарка. В юности — свои платья, из которых выросла. Когда Катя поступала в институт, я работала на двух работах, чтобы помочь с репетиторами. Она провалилась, но это почему-то оказалось не её вина — «нервы, переволновалась, бедняжка».
Потом Катя вышла замуж. Неудачно. Развелась. Снова вышла. Снова развелась. Родила дочку «для себя» — от какого-то залётного, который испарился через месяц после известия о беременности.
И каждый раз, когда в её жизни случалась очередная яма, — она звонила мне.
— Томочка, выручи! Я верну, честное слово!
Я выручала. Потому что «сестра», потому что «кровь», потому что «как я ей откажу».
Муж мой, Лёша, скрипел зубами, но молчал. Он знал: спорить со мной на эту тему бесполезно. Я всё равно дам. Потому что Катя — семья.
Только вот семья, как выяснилось, работает в одну сторону.
***
В прошлом году у мамы случился инсульт. Не тяжёлый, но восстановление требовало времени и денег. Массажист, логопед, лекарства, специальное питание.
Я сидела с ней каждый вечер после работы. Лёша забирал её на процедуры по выходным. Мы влезли в режим «всё для мамы» и держались.
А Катя? Катя «не могла». У неё Соня — дочке двенадцать, «сложный возраст». У неё работа — продавец в магазине косметики, «график ужасный». У неё личная жизнь — новый ухажёр, «серьёзные отношения, не могу его бросать одного».
Она приезжала к маме раз в месяц. На полчаса. Привозила апельсины и жаловалась на жизнь.
Деньгами не помогала вообще. Когда я заикнулась, что хорошо бы разделить расходы на сиделку, — Катя округлила глаза:
— Том, ну ты же понимаешь, у меня вообще всё плохо с финансами! Я еле концы с концами свожу. Вот встану на ноги — обязательно помогу.
Она это говорила, стоя в новых сапогах за пятнадцать тысяч. Я промолчала.
***
Мама умерла в феврале. Тихо, во сне. Врачи сказали — сердце не выдержало.
На похоронах Катя рыдала громче всех. Картинно заламывала руки, падала на гроб, причитала. Соседки шептались: «Какая любящая дочь!»
Я стояла рядом — сухая, окаменевшая. Слёзы кончились ещё ночью, когда я сидела одна на кухне и смотрела в темноту.
После поминок Катя отозвала меня в сторону.
— Том, нам надо поговорить. Насчёт маминой квартиры.
Квартира у мамы была хорошая — двушка в центре, с ремонтом. Мы с Катей единственные наследницы.
— Я думала, может, ты мне свою долю уступишь? Ну, по-сестрински? Мне с Соней негде жить нормально, а ты с Лёшей и так хорошо устроены.
Я посмотрела на неё. На зарёванное лицо, на дрожащие губы.
— Катя, эта квартира стоит четыре миллиона. Моя доля — два. Ты предлагаешь мне просто тебе их подарить?
— Ну... да. По-родственному. Мы же сёстры!
— Сёстры, которые должны друг другу помогать? Как ты мне помогала последний год?
Она моргнула.
— Том, ну я же объясняла... У меня обстоятельства...
— У меня тоже обстоятельства, Катя. Например, то, что ты мне должна четыреста двадцать тысяч рублей. Отдай — тогда поговорим о квартире.
Катя отшатнулась.
— Ты что, считала?!
— Записывала. Каждую сумму, каждую дату, каждое твоё обещание вернуть.
— Да это же было сто лет назад! Какие-то копейки!
— Четыреста двадцать тысяч — это не копейки. И не сто лет — последний займ был полтора года назад.
Катя сжала губы. Глаза стали злыми, чужими.
— Значит, так? Мать остыть не успела, а ты уже деньги считаешь? Какая же ты... расчётливая.
— Я не расчётливая, Катя. Я справедливая. Ты двадцать лет жила за мой счёт. Пора платить по счетам.
***
После похорон прошло два месяца. Мы с Катей общались только по необходимости — документы на наследство, нотариус, оценка квартиры.
Квартиру решили продавать. Делить пополам. Это был единственный вариант, на который Катя согласилась — после того как я напомнила, что иначе буду требовать свою долю через суд.
Покупатель нашёлся быстро. Четыре двести — хорошая цена для этого района. По два сто каждой.
Я подписала договор. Деньги должны были поступить через три дня.
И тут Катя позвонила.
— Том, мне нужно с тобой поговорить. Срочно.
Приехала вечером. Села на кухне, достала телефон, показала какой-то сайт.
— Смотри, тур в Турцию. Всё включено, пять звёзд. Мы с Серёжей — это мой новый мужчина — хотим поехать. Отметить начало отношений.
Я смотрела на фотографии бассейнов и пальм.
— И что?
— Том, я хочу тебя попросить... Ты же получишь деньги за квартиру. Может, дашь мне в долг? Тысяч сто пятьдесят? На тур и на расходы там.
Я отложила её телефон.
— Катя, ты мне должна четыреста двадцать тысяч. Ты это помнишь?
— Ой, опять ты со своим блокнотом! Я же сказала — отдам, когда смогу!
— Когда?
— Ну... потом. Когда на ноги встану. Мне сейчас не до этого, понимаешь?
Внутри что-то затвердело. Стало холодным и острым.
— То есть тебе «не до этого» — вернуть мне долг, который копился двадцать лет. Но тебе очень «до этого» — взять ещё сто пятьдесят на отпуск с мужиком?
— Том, ты не понимаешь! Серёжа — это серьёзно! Я не могу показаться перед ним нищей!
— Ты и есть нищая, Катя. Потому что ты никогда не работала по-настоящему. Ты всегда находила кого-то, кто за тебя заплатит.
Сначала родители. Потом мужья. Потом я. Теперь вот Серёжа, которого ты хочешь впечатлить на мои деньги.
Катя вскочила.
— Ты мне завидуешь! Потому что я живу, а ты сидишь в своей бухгалтерии и считаешь копейки!
— Я работаю экономистом в проектном бюро. И да, я считаю. Это моя профессия. И мои «копейки» — это четыреста двадцать тысяч, которые ты у меня забрала.
— Забрала?! Ты сама давала! Я не просила!
— Ты просила каждый раз, Катя. «Томочка, выручи». «Томочка, я верну». У меня всё записано — даты, суммы, твои слова.
— Да выброси ты этот блокнот! — она почти визжала. — Нормальные люди родственникам не считают!
— Нормальные родственники — возвращают долги. И помогают, когда близким плохо. Ты не сделала ни того, ни другого.
Катя схватила сумку.
— Знаешь что? Мне сейчас не до тебя и твоих планов. У меня своя жизнь. Выкручивайся как хочешь со своими «долгами». Я тебе ничего не должна. Это была помощь — семейная! А ты превращаешь всё в бухгалтерию.
Мама бы тебя не одобрила.
Она хлопнула дверью. Лёша вышел из комнаты, посмотрел на меня.
— Ну что?
— Она только что обнулила двадцать лет. Сказала, что ничего не должна.
— И что ты будешь делать?
Я взяла блокнот со стола. Полистала страницы.
— Считать.
***
На следующий день я поехала к юристу. Показала блокнот, расписки — те, что сохранились, — переписки из мессенджеров.
Юрист, молодая женщина с усталыми глазами, внимательно всё изучила.
— Расписок мало. Но переписки хорошие. Вот тут она прямо пишет: «Возьму тридцатку до марта». Вот тут: «Одолжи полтинник, отдам с зарплаты». Это доказательства займа.
— Можно взыскать?
— Можно попробовать. Но долго и нервно. Есть вариант проще.
— Какой?
— Вы получаете деньги за квартиру одновременно, верно? Предложите ей подписать соглашение: вы уступаете ей часть своей доли в счёт погашения долга.
Или — вы получаете свои деньги и сразу подаёте иск. С такой доказательной базой суд встанет на вашу сторону.
Я подумала.
— А если она откажется от соглашения и просто заберёт свои деньги и исчезнет?
— Тогда — арест счетов, взыскание через приставов. Это займёт время, но деньги вы получите. Рано или поздно.
***
Сделку по квартире назначили на пятницу. Мы с Катей встретились в банке — обе с документами, обе молчаливые.
Покупатель перевёл деньги. Два миллиона сто — мне, два миллиона сто — ей.
Катя уже потянулась к выходу, когда я её остановила.
— Подожди. Нам надо обсудить долг.
Она закатила глаза.
— Опять?
— В последний раз. Четыреста двадцать тысяч. Переведи мне сейчас — и разойдёмся. Никаких судов, никаких приставов.
— Каких ещё приставов? — она нахмурилась.
— Тех, которые придут к тебе домой, когда я выиграю суд. Опишут телевизор, ноутбук, Сонину технику. А потом арестуют твой счёт — тот самый, куда только что упали два миллиона.
Катя побледнела.
— Ты не посмеешь...
— Посмею. У меня переписки, расписки, блокнот с записями. Юрист сказала — дело выигрышное.
— Ты будешь судиться с родной сестрой?!
— Я буду возвращать свои деньги. Тем способом, который ты мне оставила.
Вокруг нас ходили люди — сотрудники банка, другие клиенты. Катя оглянулась, понизила голос.
— Том, ну давай не здесь... Давай поговорим нормально...
— Мы двадцать лет «нормально разговаривали». Ты обещала, я ждала. Хватит. Либо перевод сейчас, либо повестка на следующей неделе.
Катя смотрела на меня — и я видела, как в её глазах сменяются эмоции. Злость. Страх. Расчёт. Снова злость.
— Ладно, — прошипела она. — Переведу. Но после этого ты мне больше не сестра.
— Договорились.
Она достала телефон. Открыла приложение банка. Пальцы дрожали.
— Четыреста двадцать?
— Четыреста двадцать.
Перевод ушёл. Телефон звякнул. Я проверила — деньги на счёте.
— Спасибо, Катя. Всего доброго.
Развернулась и пошла к выходу. За спиной раздалось:
— Ты пожалеешь! Ты всю жизнь будешь жалеть, что так со мной поступила!
Я не обернулась.
***
Дома Лёша ждал с ужином. Налил мне чаю, сел рядом.
— Ну как?
— Отдала. Всё — до копейки.
— И что теперь?
— Теперь у меня нет сестры. Официально.
Он помолчал. Потом взял мою руку.
— Жалеешь?
Я думала над этим весь вечер. Пока ехала в метро, пока шла от остановки, пока поднималась в лифте.
— Нет. Не жалею.
— Почему?
— Потому что сестра — это не тот, кто берёт. Сестра — это тот, кто рядом. Катя никогда не была рядом. Она была рядом с моим кошельком. Это разные вещи.
***
Прошло полгода. Катя мне не звонила, не писала. Через общих знакомых я узнала: в Турцию она съездила. С Серёжей. А потом Серёжа от неё ушёл — выяснилось, что у него жена и двое детей.
Соня, племянница, написала мне однажды. Короткое сообщение: «Тётя Тома, привет. Мама говорит, вы поругались. Мне жаль. Ты всегда была добрая».
Я ответила: «Спасибо, Соня. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь — настоящая помощь — напиши. Я помогу».
Она прислала смайлик с сердечком.
Может, хоть из неё вырастет нормальный человек. Не такой, как её мать.
***
Блокнот я не выбросила. Положила в ящик стола, к старым документам. Иногда достаю, листаю.
Не для того, чтобы злиться. Для того, чтобы помнить.
Помнить, что доброта без границ — это не доброта. Это приглашение на шею. И люди вроде Кати принимают его с радостью.
Мама всегда говорила: «Родная кровь — это святое». Она ошибалась. Родная кровь — это просто биология. А святое — это уважение, благодарность, взаимность.
Катя не дала мне ничего из этого. Она только брала. Двадцать лет.
Теперь у неё есть два миллиона минус четыреста двадцать тысяч. У меня — два миллиона плюс четыреста двадцать. И свобода от человека, который никогда меня не ценил.
Знаете, это странное чувство — потерять сестру и почувствовать облегчение. Но так бывает. Когда «сестра» — это просто слово, за которым прятались годы эксплуатации.
Я больше не «Тамара, уступи». Я — Тамара, которая считает. И требует своё.
А Катя... Катя пусть ищет нового спонсора. Со мной этот номер больше не пройдёт.
А вы бы стали требовать долг с родной сестры — или махнули бы рукой «ради семьи»?