Пятнадцать лет Марина представляла эту встречу. В её фантазиях она говорила страшные слова, плескала вино в лицо, хлопала дверью. Ни разу не представляла, что будет держать в руках чайную чашку и улыбаться в ответ.
Инна Сергеевна подала ей чашку чая и улыбнулась – той самой улыбкой, которую Марина ненавидела пятнадцать лет.
– Рада познакомиться, Мариночка. Денис столько о тебе рассказывал.
Чашка была тонкая, с золотым ободком. Марина взяла её, чувствуя, как немеют пальцы. За одним столом с ней сидела женщина, разрушившая её детство. Постаревшая, с сединой в светлых волосах, но всё та же. Те же глаза. Тот же наклон головы. Та же манера поправлять прядь тонкими пальцами.
– Очень приятно, – сказала она, и собственный голос показался чужим.
Денис сжал её ладонь под столом. Он ничего не знал. Для него это был обычный воскресный обед: невеста, мама, папа, пирог с яблоками. Для Марины – падение в прошлое, которое она считала похороненным.
***
…Ей было двенадцать, когда мир сломался пополам.
Мартовский день, слякоть под ногами, запах талого снега и бензина. Марина возвращалась с музыкальной школы – папа обещал забрать, но не приехал. Она ждала у крыльца двадцать минут, потом достала телефон. Абонент недоступен. Снова. Опять.
Решила дойти сама. Срезать через центр – мама говорила, что нельзя ходить одной, но Марина уже большая, ей двенадцать.
У кафе с большими окнами она остановилась. Хотела посмотреть на пирожные за стеклом – в витрине всегда выставляли красивые, с розочками из крема.
Но увидела не пирожные.
Отец сидел за столиком у самого стекла. Не один. Женщина рядом с ним смеялась, откидывая светлые волосы. На ней было синее платье – Марина почему-то запомнила именно это. Синее платье с белым воротничком, как у Снегурочки. Папа держал её за руку. Не так, как держат руку коллеги или знакомой. Так держат руку, когда не хотят отпускать.
Марина стояла на тротуаре, прижимая к груди папку с нотами. Ноги приросли к асфальту. Мимо шли люди, кто-то задел её плечом, кто-то выругался вполголоса. А она смотрела сквозь стекло на отца, который наклонился к чужой женщине.
И поцеловал.
В губы.
Марина видела, как мама целует папу по утрам. Быстро, привычно, на бегу. Это было другое. Это было – как в кино, как в тех взрослых фильмах, которые она подсматривала ночью, когда родители думали, что она спит.
Потом папа поднял глаза.
Их взгляды встретились.
Одна секунда. Две. Три.
Папа побледнел. Губы шевельнулись – кажется, он произнёс её имя. Марина развернулась и побежала.
Она бежала до самого дома, задыхаясь, роняя папку, поднимая, снова роняя. Ноты рассыпались по лужам – Бах, Черни, этюды – но ей было всё равно. В ушах стучало: папа целовал чужую тётю, папа целовал чужую тётю.
Ворвалась в квартиру. Мама стояла на кухне, резала морковь.
– Мариша? Ты чего такая растрёпанная? Папа не забрал?
Марина бросилась к ней, уткнулась в плечо, разрыдалась. Мамин свитер пах ванилью и чем-то домашним. Марина плакала и не могла остановиться.
– Что случилось? Мариша, что? Тебя кто-то обидел?
Как объяснить маме, что папа целовал чужую женщину? Как произнести это вслух? Как посмотреть маме в глаза и сказать – ты больше не единственная?
Марина так и не рассказала. В тот день – не рассказала.
Потом жалела об этом годами.
***
Отец вернулся вечером как ни в чём не бывало.
Принёс маме цветы – розы, семь штук. Марине – шоколадку "Алёнка". Он всегда так делал, когда чувствовал вину: заваливал подарками.
– Прости, зайка, собрание затянулось. Телефон разрядился.
Марина смотрела на него из-под чёлки. Ждала – заговорит ли. Объяснит ли. Скажет: это не то, что ты подумала. Или хотя бы: прости, я был не прав.
Он молчал.
За ужином шутил с мамой, расспрашивал Марину про школу. Какая оценка по математике? Как концерт готовится? Когда рисунок для конкурса дорисуешь?
Будто ничего не произошло. Будто не было того взгляда сквозь витрину кафе.
Марина ковыряла вилкой котлету и думала: может, ей показалось? Может, это была не такая женщина? Может, папа просто... она не знала, что "просто". Не знала, как устроен взрослый мир, где можно целовать чужую женщину днём, а вечером приносить жене цветы и шутить за ужином.
Той ночью она долго не могла заснуть. Лежала, смотрела на полоску света из-под двери и слушала, как родители разговаривают в гостиной. Обычные голоса. Мамин смех. Папино бормотание.
Может, правда показалось?
***
Через неделю Марина поняла – не показалось.
Она услышала ссору. Родители не знали, что она дома – вернулась раньше из школы, живот болел. Лежала в своей комнате, когда хлопнула входная дверь и начались крики.
– Кто она? – спрашивала мама. Голос звенел, ломался. – Кто эта женщина?
– Вера, успокойся. Ты всё выдумываешь.
– Мне звонила Людмила. Она видела тебя в кафе. С какой-то... с кем-то. Ты держал её за руку, Борис.
Пауза. Долгая, тяжёлая, как камень на груди.
– Это коллега. Мы обсуждали проект.
– Коллеги не держатся за руки! Коллеги не...
Мамин голос оборвался. Всхлип. Марина сжалась на кровати в комок.
– Людмила сказала, ты целовал её.
– Люда – истеричка. Она всегда ненавидела меня.
– Борис, посмотри мне в глаза и скажи, что это неправда.
Тишина. Долгая, страшная.
– Вера...
– Я так и знала.
Грохот. Звон разбитого стекла. Мама закричала – не слова, просто крик, как раненое животное. Марина зажала уши руками, но голоса всё равно просачивались сквозь пальцы. Папины оправдания, мамины рыдания, снова грохот.
Потом хлопнула дверь. Машина завелась во дворе и уехала.
Марина пролежала в своей комнате до вечера, боясь выйти.
Утром мама не вышла из спальни. На кухонном столе лежали осколки вазы – той самой, хрустальной, бабушкиной. Никто их не убрал.
***
Развод был быстрым. По крайней мере, на бумаге.
Папа собрал вещи в два чемодана за час. Марина стояла в дверях своей комнаты и смотрела, как он снимает со стены их общую фотографию – с моря, где ей пять лет, где она на папиных плечах, где все смеются и солнце слепит глаза.
– Я буду приезжать, – сказал он, не глядя на неё. – Каждые выходные. Мы будем гулять, ходить в кино. Ничего не изменится, зайка.
Марина молчала. Хотела спросить: а как же она? Та женщина в синем платье? Ты уходишь к ней?
Не спросила.
Он приехал на следующие выходные. Сводил в кино на какой-то мультик. Купил мороженое. Говорил про погоду, про школу, про что угодно, кроме того, что произошло.
Потом пропустил одни выходные. Потом вторые. Звонил: извини, зайка, дела, командировка, много работы. Потом звонки стали реже. Потом – только на день рождения и Новый год. Потом – открытки по почте.
А потом – тишина.
***
Мама изменилась. Не сразу, постепенно, как меняется погода осенью – по чуть-чуть, пока вдруг не обнаружишь себя в ноябре.
Сначала перестала краситься. Марина не сразу заметила – мама всегда говорила, что косметика для особых случаев. Но раньше особые случаи были: гости, праздники, просто "выйти в магазин". Теперь мама выходила в магазин в старом пальто и стоптанных ботинках, со следами подушки на щеке.
Потом перестала готовить. На ужин – пельмени из пачки. На обед – бутерброды. Марина научилась варить макароны и жарить яичницу.
Потом мама перестала выходить из спальни.
Целыми днями лежала в кровати, смотрела в потолок. Марина приносила ей чай – мама не пила. Приносила бутерброд – мама не ела. Заставляла – мама плакала.
– Мамочка, пожалуйста...
– Оставь меня. Я устала.
Марина звонила бабушке. Бабушка приехала, охала, ахала, кричала на маму – без толку. Потом приехала тётя Люда, потом какие-то мамины подруги. Все говорили одно и то же: ты должна взять себя в руки. Ради дочери.
Мама кивала и снова ложилась лицом к стене.
Марина делала уроки одна, собирала себе обед в школу, стирала свою форму. Ей было двенадцать, а потом тринадцать, а потом четырнадцать. Три года мама приходила в себя – с антидепрессантами, с психологом, с уговорами родственников. Три года Марина была взрослой, потому что кто-то должен был.
И всё это время она думала об одном: это моя вина. Если бы я рассказала сразу – может, мама успела бы его удержать. Может, дала бы ему пощёчину и он бы опомнился. Может, всё сложилось бы иначе.
Детский ум не понимает, что некоторые вещи нельзя склеить обратно.
***
Женщину звали Инна.
Марина узнала случайно. Она сидела в своей комнате с учебником алгебры, когда услышала мамин разговор по телефону.
– Он ушёл к этой Инне. Живут вместе. Люда говорит, она моложе меня на восемь лет. Восемь, представляешь?
Инна. Марина попробовала имя на вкус. Инна. Короткое, острое, как укол.
Она достала лист бумаги и написала: ИННА. Потом обвела буквы чёрной ручкой. Потом смяла лист и выбросила. Потом достала из мусорки и положила в ящик стола.
Пятнадцать лет это имя лежало на дне памяти. Как камень на дне реки.
***
Прошло пятнадцать лет. Марина выросла.
Окончила школу – с серебряной медалью, потому что по физкультуре была четвёрка. Поступила в университет на архитектуру – хотела строить красивые дома, где никто не ссорится. Получила диплом. Устроилась на работу.
Мама выкарабкалась. Медленно, трудно, но выкарабкалась. Нашла работу секретарём, потом бухгалтером. Нашла подруг – новых, не тех, что помнили папу. Даже нашла мужчину – Павла Андреевича, вдовца с взрослым сыном. Три года они прожили вместе, потом разошлись, но осталась дружба.
Отец появлялся в жизни Марины редко – поздравления на праздники, дежурные звонки. Он давно жил в другом городе, женился на ком-то третьем или четвёртом. Инну, как выяснилось, он тоже бросил – через год после того, как ушёл к ней.
Марина думала, что всё осталось в прошлом. Что рана затянулась, превратилась в шрам, который почти не болит.
А потом она встретила Дениса.
***
На выставке современного искусства – он стоял перед странной инсталляцией из гнутых труб и хмурился так сосредоточенно, будто решал сложное уравнение.
– По-моему, это просто сантехника, – сказал он вслух.
Марина рассмеялась – не смогла удержаться. Он обернулся. У него были светлые глаза и улыбка, от которой хотелось улыбаться в ответ.
– Вы тоже так считаете?
– На все сто.
– Слава богу. Я боялся, что я один тут ничего не понимаю.
Они проговорили три часа в кафе не далеко от галереи. Он рассказывал о своей работе – программист, удалёнка, живёт на два города. Она – о своей: архитектурное бюро, бесконечные чертежи, заказчики, которые хотят "как в журнале, только дешевле".
Он позвонил на следующий день. Потом они встретились снова. И снова. И снова.
Денис был смешной, внимательный, настоящий. С ним было легко – так легко, что Марина впервые за долгие годы подумала: может, вот оно – то самое счастье, которое бывает в кино.
Через два года он сделал предложение. На том же месте, у той же инсталляции – трубы так и не убрали.
– Выходи за меня, – сказал он и достал кольцо.
Марина плакала и смеялась одновременно.
***
– Хочу познакомить тебя с родителями, – сказал Денис за неделю до того воскресенья. – Мама уже места себе не находит. Всё спрашивает – когда привезёшь свою Марину.
– Свою Марину, – повторила она, улыбаясь. – Звучит хорошо.
– Так приедем в воскресенье? Мама пирог испечёт. Яблочный, по бабушкиному рецепту.
Марина согласилась. Почему бы нет? Она готова была полюбить его родителей – просто потому, что они вырастили Дениса.
Дом оказался на окраине города – добротный, двухэтажный, с садом. Денис припарковался у ворот, взял её за руку.
– Не нервничай. Они тебя уже любят.
Дверь открыл крупный, добродушный мужчина – отец Дениса, Геннадий.
– А вот и она! – громыхнул он. – Проходите, проходите, Инна на кухне колдует!
Инна.
Марина споткнулась на пороге. Денис подхватил её под локоть.
– Осторожнее, тут ступенька кривая. Папа всё обещает починить.
Она кивнула, не слыша собственного голоса. Инна. Просто совпадение. Мало ли женщин с таким именем.
Они прошли через прихожую с фотографиями на стенах – Денис маленький, Денис на выпускном, Денис с родителями на море. Через гостиную с цветами на подоконнике. И вышли к кухне.
Женщина стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок. Знакомый наклон головы. Знакомая манера поправлять прядь.
Она обернулась.
И Марина перестала дышать.
Те же глаза. Постаревшие, с морщинками в уголках, но те же. Серо-голубые, с зеленоватым ободком. То же лицо, которое Марина видела сквозь витрину кафе пятнадцать лет назад. Которое снилось ей в кошмарах. Которое она ненавидела всем своим существом.
– Мариночка! – Инна Сергеевна вытерла руки о фартук и пошла навстречу. – Ну вот мы и познакомились! Денис столько рассказывал!
Она обняла Марину. Легко, тепло, по-матерински.
Марина стояла, окаменев. Руки висели вдоль тела. В голове была только одна мысль, одна, по кругу: это она. Это она. Это она.
***
Обед тянулся бесконечно.
Марина отвечала на вопросы, улыбалась, пробовала пирог. Яблочный. По бабушкиному рецепту. Он застревал в горле комом.
Инна Сергеевна хлопотала вокруг стола, подкладывала добавку, расспрашивала про работу, про планы на свадьбу. Будто не было того кафе. Будто не было маминых слёз. Будто всё нормально.
Она не узнала. Не узнала маленькую девочку в папке с нотами, которая смотрела на неё сквозь витрину. Не узнала – или притворяется?
Марина ловила на себе её взгляды. Быстрые, осторожные. Когда Инна думала, что никто не смотрит – она смотрела на Марину. Изучала. Будто пыталась что-то вспомнить.
– Ветрова? – переспросила Инна, когда Денис упомянул фамилию невесты. – Редкая фамилия. Красивая.
– Папина, – ответила Марина и посмотрела ей в глаза.
Инна дрогнула – едва заметно, на долю секунды. Отвела взгляд. Встала из-за стола.
– Пойду за десертом.
Она знала. Марина была уверена. Она знала.
***
Ночью Марина не спала.
Лежала рядом с Денисом в его старой детской комнате – на стенах ещё висели постеры из подросткового прошлого, на полке пылились кубки за шахматные турниры – и смотрела в потолок. Денис дышал ровно, спокойно. Положил руку ей на живот – даже во сне он тянулся к ней.
Он ничего не подозревал. Для него это был прекрасный день: невеста понравилась родителям, мама испекла пирог, папа шутил, все смеялись. Он был счастлив.
А Марина лежала рядом с ним и думала: рассказать? Сейчас, завтра, когда-нибудь? Сказать – твоя мать была любовницей моего отца. Она разрушила мою семью. Из-за неё моя мама три года не могла встать с кровати. Из-за неё я до сих пор просыпаюсь в холодном поту, когда снится тот день у кафе.
Но как сказать такое человеку, которого любишь? И что изменится?
Денис любил мать. Марина видела это за обедом – как он смотрел на неё, как подшучивал, как обнял на прощание. Для него Инна Сергеевна была просто мамой. Доброй, заботливой, той, что печёт пироги и вяжет носки на зиму.
Если Марина расскажет – она разрушит эту картинку. Заставит Дениса выбирать. Между прошлым и настоящим. Между матерью и невестой.
Она не хотела этого.
И в то же время – как жить с этим знанием? Как приезжать на семейные обеды, обнимать эту женщину на праздники, называть её мамой?
Марина закрыла глаза. Сон не шёл.
***
Утром она нашла Инну на кухне. Одну.
Было раннее воскресенье, часов семь. Денис ещё спал, Геннадий возился в гараже. Инна стояла у окна с чашкой кофе и смотрела в сад, где яблони ещё не отцвели.
– Доброе утро, – сказала Марина с порога.
Инна вздрогнула. Обернулась. На лице – усталость, которую Марина не заметила вчера.
– Доброе. Кофе будешь?
– Буду.
Марина села за стол. Инна налила ей кофе – молча, сосредоточенно. Поставила чашку. Помедлила. Села напротив.
Тишина была густой, осязаемой. За окном пела какая-то птица, в гараже гудел инструмент.
– Вы знаете, кто я, – сказала Марина наконец. Не вопрос. Утверждение.
Инна долго не отвечала. Смотрела в свою чашку, будто искала там ответ.
– Ветрова, – произнесла она тихо. – Когда Денис сказал фамилию... Я надеялась, что ошибаюсь. Что это совпадение. Но ты похожа на отца. Те же глаза, тёмные, с этим прищуром. Я много лет смотрела в эти глаза.
– И промолчали.
– А что я должна была сказать? – Инна подняла взгляд. – "Здравствуй, Марина, я та женщина, которую ты ненавидишь"? При Денисе? При Гене?
– Вы могли... – Марина осеклась. Могла – что? Отговорить сына? Рассказать ему правду? И чью сторону тогда принял бы Денис?
– Ты имеешь полное право ненавидеть меня, – сказала Инна ровно. – Я не буду оправдываться.
– Вы разрушили мою семью.
– Я знаю.
– Мама не могла встать с кровати. Три года.
– Я знаю.
– Отец бросил нас ради вас. Мне было двенадцать лет, и отец ушёл к какой-то женщине, которую целовал в кафе на Садовой.
Инна закрыла глаза. На мгновение показалось, что она постарела на десять лет.
– Ты видела нас, – сказала она. – Тогда, через витрину. Я почему-то думала – может, не видела, может, это был кто-то другой.
– Это была я.
Инна вздохнула. Глубоко, тяжело, будто выдыхала что-то, что носила внутри много лет.
– Марина... Я расскажу тебе кое-что. Не для того, чтобы оправдаться – это невозможно. Но ты имеешь право знать правду. Всю правду, а не только ту часть, которую знает твоя мама.
***
Она говорила долго. Марина слушала, не перебивая.
Инна работала с Борисом в одной компании. Он был её начальником – умный, уверенный, с обаянием, перед которым трудно устоять. И – несчастный в браке. Так он говорил.
– Он рассказывал, что жена его не понимает. Что они давно стали чужими. Что спят в разных комнатах. Что остаётся только ради дочери – ради тебя. Я поверила.
Инна помолчала, глядя в окно.
– Мне было тридцать два. Я пять лет сидела в пустой квартире, одна, без отношений, без надежды. А тут – мужчина, который смотрит на меня так, будто я единственная женщина на земле. Который говорит правильные слова. Который умеет слушать.
Она горько усмехнулась.
– Я не оправдываюсь. Я знала, что он женат. Знала, что есть ребёнок. Знала, что это неправильно. Но убедила себя, что люблю его. Что он любит меня. Что у них с женой всё равно всё кончено.
Когда Борис ушёл от семьи, Инна была счастлива. Целых три месяца. Самых счастливых в её жизни. А потом начала замечать.
– Он звонил кому-то по ночам. Думал, я сплю. Исчезал на выходные – "командировки". Я нашла чек из ювелирного – украшений мне он не дарил. Нашла духи в бардачке машины – не мои.
Голос Инны стал глухим.
– Знаешь, что самое смешное? Он бросил меня ровно через год. Точно так же, как твою маму. Собрал вещи, сказал "прости, так будет лучше для всех" – и ушёл. К кому-то третьему. К какой-то Ольге или Татьяне, я даже не помню. Я рыдала неделю. А потом поняла одну вещь.
– Какую?
– Твой отец не ушёл из семьи ради меня. Он ушёл, потому что хотел уйти. Я была поводом. Удобным поводом. Если бы не я – была бы другая. Третья. Пятая. Он так устроен.
Марина молчала. В горле стоял ком.
– Я не прошу прощения, – продолжала Инна. – Я виновата перед твоей мамой. Перед тобой. Я была частью того, что разрушило вашу жизнь. Но твой отец не был жертвой. И я тоже не была – ни злодейкой, ни расчётливой хищницей. Я была дурой, которая поверила красивым словам.
Она замолчала. За окном Геннадий что-то стучал в гараже.
– После Бориса я три года не могла никому доверять. Шарахалась от мужчин. Думала – все врут. А потом встретила Гену. Он знает, что я была замужем. Не знает – за кем и почему. Денис... Денис не знает ничего.
– И вы хотите, чтобы так и осталось.
Инна встала, подошла к окну. Марина видела её спину – напряжённую, будто ждущую удара.
– Я хочу, чтобы Денис был счастлив, – сказала Инна. Голос задрожал, и она отвернулась к окну. – Ты же видишь, какой он рядом с тобой. Светится весь. За завтраком рассказывает, как вы познакомились – в сотый раз, наверное, а всё равно улыбается. Я двадцать девять лет на него смотрю, Марина. Знаю каждое его выражение лица. Такого не было никогда. Он тебя любит. По-настоящему. Если ты расскажешь ему правду... Я пойму. Это твоё право. Но тогда ему придётся выбирать.
– Между мной и вами?
– Между прошлым и будущим.
***
Марина вышла в сад. Ей нужен был воздух.
Она шла между яблонями – старыми, узловатыми, с белыми цветами на ветках – и думала о том, что услышала. Отец врал. Врал маме, врал Инне, врал всем вокруг. Он не был несчастной жертвой злой разлучницы. Он был мужчиной, который хотел нового – и брал, не думая о последствиях.
Пятнадцать лет Марина ненавидела Инну. Представляла её хищницей в синем платье, расчётливой стервой, которая украла чужое счастье. А оказалось – она была такой же обманутой. Такой же брошенной. Такой же одинокой.
Это не отменяло её вины. Она знала, что Борис женат. Знала о ребёнке. И всё равно согласилась быть "другой женщиной". Но разве можно ненавидеть вечно? Разве ненависть что-то исправит?
Мама давно оправилась. Живёт своей жизнью, даже смеётся иногда. Нашла работу, подруг, какой-то покой. Отец где-то далеко, с очередной женой. А Марина стоит в чужом саду и решает – разрушить ли ещё одну семью или попытаться построить свою.
– Эй. – Голос Дениса за спиной. – Ты чего здесь прячешься?
Она обернулась. Он шёл к ней по траве, заспанный, с торчащими волосами. Улыбался.
– Не прячусь. Думаю.
– О чём?
Марина посмотрела на него. На человека, которого любила. На сына женщины, которую ненавидела – или уже не ненавидела?
– О том, что хочу провести с тобой всю жизнь, – сказала она.
Денис обнял её. Крепко, надёжно. Пахло яблоневым цветом и утренней росой.
– Это хорошие мысли. Одобряю.
***
Свадьбу сыграли осенью.
Инна Сергеевна испекла трёхъярусный торт – сама, по бабушкиному рецепту. Геннадий произносил тосты так громко, что слышали соседи. Мама Марины приехала с Павлом Андреевичем – они снова общались – и познакомилась с родителями жениха. Обменялись телефонами, договорились созваниваться. Никто из них не знал правды. Никто и не узнает.
Марина стояла в белом платье, смотрела на свекровь и чувствовала что-то странное. Не ненависть. Не любовь. Не прощение. Что-то среднее, для чего не придумали слова.
Инна улыбалась, но в глазах было что-то ещё. Понимание. Благодарность. Облегчение.
Они так и не поговорили после того утра на кухне. Не было нужды. Всё сказано. Решение принято.
– За молодых! – крикнул кто-то.
Зазвенели бокалы. Денис поцеловал Марину. Инна отвернулась к окну, и Марине показалось, что она смахнула слезу.
Или не показалось.
***
Прошёл год.
Марина привыкла к семейным обедам в доме Лариных. К яблочным пирогам, к шуткам Геннадия, к тому, как Инна подкладывает ей лучшие куски. Странная жизнь – сидеть за одним столом с женщиной из прошлого и делать вид, что прошлого не существует.
Иногда они оставались вдвоём на кухне. Мыли посуду, молчали. Изредка разговаривали – о работе, о погоде, о Денисе. Никогда о том, что было.
Один раз Инна сказала, не глядя на Марину:
– Ты сильнее меня. Я бы не смогла.
– Не смогли бы что?
– Остаться. Принять. Жить рядом.
Марина вытерла тарелку и поставила в шкаф.
– Я не сильная. Я просто люблю вашего сына.
Инна кивнула. Больше они об этом не говорили.
***
Можно ли винить Инну за то, что пятнадцать лет назад она влюбилась в чужого мужа? Или виноват отец, который врал всем подряд – жене, любовнице, дочери? А может, вина – понятие бессмысленное, когда речь о сломанных жизнях?