Все главы здесь
НАЧАЛО
ПРЕДЫДУЩАЯ ГЛАВА
Глава 73
Степан пришел на следующий день ближе к полудню, как и было велено. Его лодка мягко ткнулась в берег, будто уже сама знала место.
Парень степенно, не торопясь, выгрузил все, что привез приютским, — мать знатно нагрузила, ведь в прошлый раз Степан суетливо собрался. А теперь времени три дня было, чтоб гостинцы собрать основательно. Да только Катя презрительно смотрела на то, что свекровь складывала в узлы:
— Чевой вы стараетесь для их?
А сама думала: «Чужому люду повезеть мой муж. Лучша бы моей мамке отдали!»
Дарья смерила невестку холодным взглядом. Помнила она про то, что Зинаида сказала, и временами ей было по-настоящему жалко бездушную Катьку, но все больше Дарья понимала — сына ее, Степушку, Катерина не любит, а живот больно быстро выскочил. От свадьбы еще всего ничего прошло — а у нее пузо такое, будто бы задолго до свадьбы случилось.
— Ты вот чевой, — сказала она невестке, укладывая в узел сало, — иди-ка курей покорми. Больша толку от тебе будеть.
Катя хмыкнула, а Дарья вдруг посмотрела сурово:
— Набаловали мы тебе. Ох набаловали!
Она вдруг встала и подошла к невестке вплотную, прижалась к ее животу, у Кати в глазах плесканул страх.
Даша это заметила.
— Сын мой любить шибко тебе, и я молчу, и отец молчить. А ты уж и веревки с нас вить готова! Про приют ты завсегда молчи, понямши? Не было б у мене Степушки, коль не дед с Настей, а посему, ежеля надоть будеть — так я деду ноги помою, а воду выпью. А не токма сала передать. Понямши?
Катя брезгливо сморщилась, кивнула нехотя, а Даша больно схватила ее за руку и прошипела:
— Мой сын слеп, но не я!
Проговорила и откинула от себя сноху, а та громко вскрикнула, слезы полились из красивых глаз:
— Чевой вы, мамаша, сдурели, либошто? Я ж упасть могла.
Но Даша уже не обращала внимания на Катьку, а знай — делала свое дело.
«Пущай болтат дура набитая!»
Катерина вышла во двор и подошла к Степану и обиженно протянула:
— Не любить мене твоя мать. Совсема загнобила.
— Да ты чевой, лебедка моя? Усе тебя люблють.
Он наскоро поцеловал жену, подмигнул ей и принялся за дело дальше.
…А теперь Степа шел по лесу с теми двумя узлами, что собрала мать, пробираясь до приюта. Продвигался спокойной походкой, радостно насвистывая что-то под нос. Временами улыбался и думал о Кате. Он всегда о ней думал, даже тогда, когда она была рядом. Отходить от жены не хотелось ни на минуту, но мужицкие дела заставляли. Вот и сегодня — обещал за Анной и Андреем приехать, надо выполнять.
Зашел в приют как в свой родной двор, перекрестился, к нему тут же с диким визгом радости подскочили Анфиска с Мишаней и кинулись обниматься, наперебой спрашивая:
— А чевой привез?
— А петушки есть?
— А то как же! — Степка всегда приносил петушков — любимое лакомство ребятни.
Да только жаль — не отдавал им сразу все, а только по одному. Остальное — бабке Лукерье. А та строгая — лишь по одному в день выдавала.
Однажды Мишаня нашел петушков в сундуке, схватил — и к Анфиске. На вот, мол. А девчушка оплеуху отвесила дружку и велела положить на место, да еще и кырыганом обозвала. Мишке делать нечего — пришлось леденцы на место возвращать. А Анфиска еще долго его костерила на все лады.
Первым делом Степан петушков и вынул — по одному ребятне, а остальное бабке. Как обычно.
— От матери, — горделиво сказал Степан, — двое ден собирала.
Он улыбнулся тепло и счастливо.
На столе быстро образовалась целая гора: сало — белое, с мясной прожилкой; гусь вареный, тугой, еще пахнущий луком; бутылка самогона — мутного, крепкого — деду да Митрофану, а может, и на настойку какую пойдет; табак в мешочке, сухой, душистый, крупы разные, мука.
Потом он полез в карман и высыпал на стол детям — сахар-головку, наколотую крупными кусками, да пряники, мягкие, липкие от меда. Малышня сразу оживилась, зашепталась, но бабка взглядом осадила и забрала лакомство.
— Слипнетси одно место-то! — сказала строго. — Кочетов вона грызитя покудова.
Степан оглядел двор, хаты, лица. Что-то уловил сразу — будто какая-то недосказанность витает, хотя еще ничего и не говорили.
— Ну как у вас?— спросил он, почему-то внутренне вздрогнув.
Дед Тихон заговорил ровно, будто не о ночи страшной рассказывал, а о давно пережитом, отлежавшемся в душе. Слова у него ложились одно к одному, без украшений, без жалобы, но от этого становилось только тяжелее. Он не спешил, не опускал глаз, и Степан сразу понял весь ужас произошедшего и словно сам воочию увидел: как пришли ночью два шалыгана, как бабы кричали, как кровь пролилась, как один упал замертво, а другой лежит в бане — дурак дураком, и другим уже не станет.
Степан сначала стоял, опершись рукой о стол, потом медленно осел на лавку, словно ноги вдруг отказались держать. Лицо у него побледнело, губы сжались, и только пальцы — крупные, натруженные — заметно дрогнули, когда он машинально потянулся к табаку и тут же убрал руку, будто не время.
— Господя… — выдохнул он наконец громко, и это было не слово, а почти стон, вырвавшийся сам собой.
Потом он долго молчал, глядя в одну точку, будто перед ним снова встал тот лес — сырой, утренний, с туманом между стволами. И вдруг сказал, уже тише, медленно, подбирая воспоминание:
— А я ведь яво видел… Антипа-то, иуду. У тот день… заметки он делал у лесу. От чевой!
Все сразу насторожились.
— Не просто так ходил. Ужо тада знал! Примерялси.
В его голосе было не злорадство и не торжество от догадки — только тяжелое, глухое понимание, от которого внутри все рушится.
— Как жа так? Ить спасли яво жену, робятенка!
Он посмотрел на Тихона, на Митрофана, на женщин — и в глазах его стоял настоящий ужас: от того, как тихо, исподволь, почти незаметно человек может привести беду туда, где ее не ждали.
Лукерья до той поры молчала. Сидела, укрыв плечи платком, глядела в землю, будто что-то одной ей ведомое думала. Потом медленно подняла голову и посмотрела на Степана — прямо, внимательно, так, что он невольно выпрямился.
— Ты, Степанушка, — сказала она негромко, — покудава никому ни словечка. Слыхал?
Он кивнул сразу, не раздумывая.
— Есть у мене думка, — продолжила Лукерья, — про Ваську энтого. Не время покудава говорить, да и не твое энто дело. А Антип…
Бабка чуть помолчала и добавила:
— Пущай поживеть в неведении. Ждеть он их, а их нету. Пущай…
Марфа хотела было что-то сказать, но Лукерья подняла руку, останавливая.
— Пущай думаеть, — повторила она тверже. — Пущай маетси, гадаеть, куды братовья яво подевалиси. Не усе сразу человеку ведать. Успееть ишо. Есть грех — будеть и мера. Не наша спешка тут нужна, а Господня.
Слова ее легли тяжело, но никто не возразил. Даже Митрофан только кивнул, стиснув зубы. Ему давно хотелось поплыть в Кукушкино и прибить Антипа, а пуще того хотелось придушить Ваську. Но он слушался Лукерью. Бабка ведает!
Степан вздохнул глубоко, будто принял на себя ношу.
— Ладно, — сказал он. — Молчу. Как велишь, бабка Лукерья.
И ему хотелось тут же сначала в баню кинуться, а потом и в Кукушкино, и удушить Антипа.
Бабка снова опустила глаза.
И стало ясно всем: она уже все решила. И дорога эта — длинная, тяжелая — уже началась, хотелось того или нет.
Когда все разошлись и во дворе стало тише, Лукерья осталась одна. Села на лавку у стены, оперлась локтями о колени, долго глядела в землю, будто искала там ответ, которого так боялась.
Продолжение
Татьяна Алимова