Бывает так, что жизнь как будто специально складывает для человека карточную домиком самую невыносимую комбинацию испытаний. Будто бы проверяет, насколько хрупка материя души. Детство, которое должно быть наполнено безопасностью и беспечностью, оборачивается чередой потерь. Внешность, над которой смеются сверстники, становится клеймом. И кажется, судьба уже вынесла свой приговор. Но порой именно из этих, казалось бы, калечащих обстоятельств вырастает нечто совершенно уникальное, сияющее и неповторимое. Так было с Савелием Крамаровым. Его талант, который на десятилетия стал синонимом беззлобного народного юмора, родился из двух, на первый взгляд, непреодолимых бед: сиротства и физического недостатка. Это история не о том, как человек преодолел обстоятельства. Это история о том, как обстоятельства, переплавленные внутренним огнем, превратились в искусство.
Все началось в Москве 1934 года. В интеллигентной еврейской семье родился мальчик Савелий. Его отец, Виктор Крамаров, был успешным адвокатом, мать, Бенедикта Соломоновна, занималась домом. Но идиллия длилась недолго. В 1938 году, когда Савелию было четыре года, отца арестовали по надуманному обвинению в участии в «меньшевистско-эсеровской организации» и отправили в лагерь на восемь лет. Чтобы выжить и иметь возможность работать, матери пришлось оформить развод с «врагом народа». Маленький Сава не понимал всей трагичности происходящего. Он верил, что отец на фронте, и даже ездил на вокзал встречать поезда с солдатами, надеясь увидеть его. Правду он узнал позже, от посторонних людей, которые сжалились над мальчиком.
В 1946 году отец освободился, но был повторно арестован и отправлен в ссылку в Туруханск. Там, вдали от семьи, не выдержав испытаний, Виктор Крамаров покончил с собой. Савелию тогда было шестнадцать. А за год до этого от тяжелой болезни, по разным данным – от рака или болезни сердца, умерла его мать. В шестнадцать лет он остался круглым сиротой, сыном «врага народа», с клеймом, которое в те годы определяло всю жизнь. Его взял к себе дядя. Мальчик ходил по разным родственникам, чтобы поесть, и это упорядоченное, почти диккенсовское сиротство навсегда оставило в его душе глубокий след. Он стал изгоем, и это чувство отверженности он будет носить в себе всегда. Как он мог тогда предположить, что эта детская боль, эта рана одиночества станет тем самым глубинным источником, из которого он будет черпать самые пронзительные ноты в своих, казалось бы, исключительно комических ролях?
Параллельно с социальным клеймом существовало и физическое. С детства Савелий сильно косил, и эта особенность неизменно делала его мишенью для насмешек и дразнилок. Кличка «Косой» преследовала его с самого раннего возраста. Можно представить, каково было подростку, и без того травмированному потерей родителей, ежедневно сталкиваться с таким вниманием. Он плохо учился в школе, прогуливал, часто дрался – и не только из-за сложного характера. Существует версия, что он намеренно вел себя так, чтобы его не приняли в комсомол, где пришлось бы подробно рассказывать о репрессированном отце. Единственным убежищем для него стал местный кинотеатр. Там, в темноте зала, глядя на сверкающий экран, он забывал о своей горестной реальности. Кино казалось ему вечным праздником, миром, где царит радость и справедливость. Мечта стать частью этого мира, вероятно, зародилась именно тогда.
Однако мечта натолкнулась на суровую действительность. После школы Савелий попытался поступить в театральный институт, но получил отказ. Дети «врагов народа» не были желанными гостями на советской сцене, да и косоглазие вряд ли добавило шансов. Перед ним закрылись двери. Что оставалось? Нужно было получать какую-то профессию. Он поступил на факультет озеленения Московского лесотехнического института – туда, где был небольшой конкурс. Казалось, судьба окончательно повернулась к нему спиной, отправив будущую звезду экрана изучать деревья и кустарники. Но он не сдался. Уже на втором курсе, в 1954 году, он, преодолев серьезный конкурс, пробился в театральную студию «Первый шаг» при Центральном доме работников искусств. Это был его первый, робкий, но такой важный шаг к мечте.
Лесотехнический институт он окончил в 1958 году и даже некоторое время работал по специальности. Но тяга к актерству была сильнее. Тогда он пошел на, казалось бы, безумную авантюру: разослал свои фотографии по всем киностудиям страны. Для человека без профессионального образования это было неслыханной дерзостью. И чудо случилось – на одно из писем пришел ответ. Его путь в кино начался с эпизодов, часто с ролей дворовых хулиганов и «Васек». Парадокс его жизни начал проявляться уже здесь: тихий, начитанный юноша, избегавший уличных драк, стал на экране эталоном хулигана. Он становился рабом своей «фактуры», как сам позже говорил.
А фактура эта была поистине уникальной. И главной ее деталью были те самые глаза, из-за которых он так страдал в детстве. Но теперь, на экране, этот недостаток стал его силой. Косоглазие Крамарова превратилось в визитную карточку, в такую же яркую индивидуальную черту, как нос Тото или улыбка Фернанделя. Но какова была цена этой узнаваемости? Оказалось, что физический недостаток, который требовал постоянного контроля, стал основой его актерского метода. Человек с косоглазием перед объективом камеры вынужден продумывать каждый взгляд, каждый поворот головы, каждое движение мимики. Это была постоянная, не отпускающая ни на секунду дисциплина. Он не мог расслабиться, и эта собранность, этот математический расчет, лежавший в основе, казалось бы, спонтанной и вольной игры, делали его персонажей невероятно точными. Он был прирожденным клоуном, а клоун, как ни парадоксально, – самый несвободный из артистов, ведь он ежеминутно должен чувствовать и контролировать реакцию зрителя, боясь его молчания. И его «косой» глаз, требовавший такого невероятного внимания к себе, стал его главным учителем и союзником.
Настоящая народная слава пришла к Крамарову в 1966 году после фильма «Неуловимые мстители». Его герой произнес фразу, которая мгновенно разлетелась по стране: «А вдоль дороги мёртвые с косами стоять… И – тишина!». Его заметили. А в 1971 году случилась роль, которая навсегда вписала его имя в историю советского кино – Косой в «Джентльменах удачи». Интересно, что сценаристы Виктория Токарева и Георгий Данелия писали этого персонажа именно для Крамарова, чувствуя в нем того самого «клоуна», который нужен для этой дурацкой и прекрасной сказки. И он подарил этому вору-неудачнику такую трогательность и человечность, что зритель полюбил его всем сердцем. Помните сцену в электричке, где Косой, униженный тем, что его друг детства, ставший инженером, узнал о его воровском прошлом, плачет и говорит: «Зачем ты при Мишке? Он видал какой? Не то что мы…». В этот момент смешной персонаж становится глубоко трагическим. И это превращение было возможно только потому, что актер, игравший его, сам в детстве испил горькую чашу унижения и одиночества. «Битый жизнью человек особенно чувствителен к возможности быть опять побитым», – точно подметила одна из публицисток. Его комедия всегда была на грани драмы, а его обида – самой искренней на экране.
Казалось, жизнь наладилась. Он был на пике славы, одним из самых популярных комедийных актеров страны. Предложения сыпались одно за другим. Он даже мог позволить себе отказываться от ролей, о чем потом горько сожалел – например, от Петрухи в «Белом солнце пустыни». В 1974 году он получил звание Заслуженного артиста РСФСР. Он поступил в ГИТИС и получил, наконец, официальное актерское образование. Но парадокс продолжался: ни один столичный театр не взял его в свою труппу. Говорили о плохой памяти, о неумении работать с большими текстами, что в кино компенсировалось возможностью дубляжа. Но, вероятно, дело было и в чем-то другом. Его типаж, его гениальная «фактура» были созданы для кино, для крупного плана, для мгновенного контакта со зрителем.
Однако за внешним благополучием скрывалась сложная внутренняя жизнь, которая в итоге и привела к крутому повороту в его судьбе. Вне экрана Крамаров был полной противоположностью своим персонажам. Он не пил, не курил, был начитан и серьезен. Он фанатично, почти маниакально следил за здоровьем: занимался йогой, бегал, придерживался строгой диеты без соли и специй, ложился спать по расписанию. Он говорил, что хочет прожить до ста лет. Кроме того, после эмиграции в Израиль его дяди, единственного близкого человека, Крамаров стал глубоко религиозным. Он начал регулярно посещать синагогу, что для публичного человека в СССР было чрезвычайно смелым поступком. Более того, он стал строго соблюдать шаббат, отказываясь от съемок и концертов по субботам. Однажды в Тамбове он задержал начало субботнего концерта на полтора часа, ожидая захода солнца, чтобы иметь право выйти на сцену.
Власти и кинематографическое начальство смотрели на все это с растущим подозрением. Образ «советского человека» в исполнении Крамарова – чудаковатого, часто нелепого, но бесконечно обаятельного – вдруг начал казаться кому-то пародией. Религиозность, родственник за границей, увлечение йогой – все это делало фигуру артиста сомнительной в глазах системы. Предложения сниматься стали иссякать, а затем и вовсе прекратились. За последние три года в СССР он провел на съемочной площадке всего двенадцать дней. Его сделали невыездным, аргументируя это тем, что в случае его эмиграции пришлось бы положить на полку десятки любимых народом фильмов. Он оказался в ловушке: работать не давали, уехать не разрешали.
И тогда отчаявшийся актер совершил шаг, который шокировал многих. В 1981 году он написал письмо президенту США Рональду Рейгану, которого назвал «артистом артисту». В письме он откровенно жаловался на свою судьбу: «Зрители до сих пор смеются над героями моих фильмов, но лично мне самому сейчас не до смеха. Я не умираю с голоду, но не одним хлебом жив человек». Это письмо несколько раз зачитали в эфире радиостанции «Голос Америки», оно стало сенсацией. Давление сработало. 31 октября 1981 года Савелий Крамаров покинул Советский Союз.
Он уехал, рассчитывая воссоединиться с дядей в Израиле, но в итоге осел в США. Начинать с нуля в 47 лет в чужой стране, без языка – испытание не для слабых. Его друг, актер Илья Баскин, у которого он первое время жил, помог ему встроиться в новую жизнь. Он снялся в нескольких голливудских фильмах, включая «Москву на Гудзоне» с Робином Уильямсом (где сыграл агента КГБ) и «2010: год вступления в контакт» (в роли советского космонавта). Американская пресса называла его «советским Джерри Льюисом». Но больших, значимых ролей, конечно, не было. Его уникальный комедийный талант, столь родной и понятный советскому зрителю, в Голливуде оказался невостребованным. На родине же после отъезда его имя старались не упоминать, хотя, к счастью, фильмы с его участием не положили на полку, сделав редкое исключение.
Именно в Америке он наконец решился на операцию по исправлению косоглазия, которое было его визитной карточкой. Когда офтальмолог предложила ему подрезать глазную мышцу, он сначала вскричал: «Ты что! Это мой хлеб!». Но потом все-таки сделал это. Он хотел начать новую жизнь, с новым лицом. Он женился, купил дом в Санта-Монике на берегу океана, старался быть счастливым. В 1992 году он ненадолго приехал в Россию как почетный гость кинофестиваля. Казалось, можно было бы и успокоиться. Но ирония судьбы, преследовавшая его всю жизнь, нанесла последний удар. Человек, фанатично следивший за здоровьем, боявшийся рака больше всего на свете (по слухам, из-за предсказания гадалки в юности), заболел именно раком. Ему диагностировали опухоль толстой кишки. Операция привела к осложнениям на сердце, а затем к двум инсультам. После второго он остался парализованным, потерял речь и зрение. Он умер 6 июня 1995 года в Сан-Франциско, не дожив четырех месяцев до 61 года. Его похоронили на еврейском кладбище.
Так закончился путь человека, который из самых горьких жизненных обстоятельств – сиротства, отверженности, насмешек над своей внешностью – сумел создать искусство, приносящее радость миллионам. Его косоглазие, бывшее источником детских страданий, стало инструментом, заставлявшим его быть виртуозно точным на экране. Его сиротство и чувство одиночества подарили его комическим героям ту самую пронзительную, чаплиновскую человечность, которая заставляет нас смеяться сквозь слезы. Он не играл дурачков. Он с невероятной чуткостью и любовью показывал нам живых людей, слабых, смешных, запутавшихся, но неизменно трогательных. Он доказал, что уникальность рождается не вопреки изъянам, а благодаря им. И пока на экране мелькает его удивленное, «косое» лицо и звучит его голос, говорящий: «А вдоль дороги мёртвые с косами стоять… И – тишина», – мы понимаем, что его талант, выкованный в горниле личных трагедий, победил время, границы и саму смерть. Он навсегда остался с нами – грустным, смешным и бесконечно родным гением, который научил нас смеяться над собой с добротой и состраданием.