Выписка из банка лежала передо мной. Двадцать три перевода за полгода. Общая сумма — четыреста семьдесят тысяч рублей. Получатель один и тот же: Кравцова Ж.А.
Жанна Александровна Кравцова. Моя золовка. Сестра моего мужа.
Деньги уходили с карты свекрови — Валентины Петровны. Той самой, которая последние полгода жаловалась, что пенсии не хватает на лекарства.
***
Мне сорок семь. Работаю финансовым директором в логистической компании. Цифры — моя стихия. Я вижу несоответствия там, где другие видят просто столбики.
Свекровь попросила помочь разобраться с мобильным банком. Сказала — запуталась, не понимает, куда деньги уходят. Пенсия восемнадцать тысяч, а к двадцатому числу уже пусто.
Я думала — коммуналка, продукты, может, мошенники какие-то. Открыла приложение, посмотрела историю операций.
И обомлела.
Переводы шли регулярно, раз в неделю. Суммы разные: пятнадцать тысяч, двадцать, тридцать. Иногда — пять, словно мелочь на сдачу. Но получатель всегда один.
— Валентина Петровна, а это что? — я развернула телефон экраном к свекрови.
Она прищурилась. Очки забыла в другой комнате.
— Не вижу, Леночка. Что там?
— Переводы Жанне. Почти полмиллиона за полгода.
Свекровь замолчала. Потом тихо охнула.
— Как — полмиллиона? Я же ей только на лекарства давала... Ну, и на Димочку немного...
Димочка — сын Жанны, мой племянник. Двадцать четыре года, здоровый лоб, нигде не работает. «Ищет себя», как говорит его мать.
— На какие лекарства?
— Ну, она говорила — давление, сердце... Дорогие препараты, пенсии не хватает...
Я смотрела на свекровь и понимала: старушку разводят как ребёнка. Жанна приезжает раз в неделю, жалуется на здоровье, просит «немножко помочь» — и уезжает с очередным переводом.
А Валентина Петровна потом сидит без денег и стесняется попросить у нас.
***
Вечером я рассказала мужу. Андрей слушал молча, лицо каменело с каждым словом.
— Ты уверена?
— Выписка не врёт. Двадцать три перевода. Четыреста семьдесят тысяч.
Он потёр переносицу.
— Может, мама сама хотела помочь? Жанка же одна с Димкой...
— Андрей, твоя мать экономит на лекарствах. Настоящих лекарствах — от диабета. А Жанна снимает с неё по двадцатке в неделю «на препараты от давления». При этом работает, получает нормальную зарплату.
— Откуда ты знаешь, что нормальную?
— Она сама хвасталась на Новый год. Сорок пять тысяч, официально.
Муж молчал. Я видела, как он борется с собой — не хочет верить, что сестра обманывает мать.
— Поговорю с ней, — сказал наконец.
— Я тоже хочу присутствовать.
— Лен, это семейное дело...
— Андрей, я двенадцать лет — часть этой семьи. И я не собираюсь молчать, пока твою мать обирают.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.
***
Жанну пригласили на выходные. Сказали — надо обсудить день рождения матери, скоро семьдесят пять.
Она приехала весёлая, в новой куртке, с тортом из дорогой кондитерской. Димка остался дома — «занят».
Расселись в гостиной. Валентина Петровна суетилась с чаем, не подозревая, зачем мы собрались.
— Жанна, у нас к тебе разговор, — начал Андрей.
— Слушаю, — она откинулась на спинку дивана, улыбаясь.
Я положила на стол распечатку. Двадцать три строчки, даты, суммы, её имя.
Улыбка медленно сползла с её лица.
— Это что?
— Это переводы от мамы тебе за последние полгода. Четыреста семьдесят тысяч рублей.
Пауза. Жанна смотрела на бумагу, потом на меня, потом на брата.
— И что?
— В смысле — «и что»? — Андрей подался вперёд. — Жанна, откуда такие суммы? Мама говорит — давала тебе на лекарства.
— Ну да, на лекарства. И что такого?
— Какие лекарства стоят полмиллиона за полгода?
Жанна фыркнула.
— Андрюш, ты же знаешь, какие сейчас цены. Всё дорожает. И мне на жизнь нужно, и Димке помогаю...
— Димке двадцать четыре года, — вставила я. — Он здоровый мужик. Почему ты берёшь деньги у пожилой матери вместо того, чтобы сын работал?
Жанна повернулась ко мне. Глаза сузились.
— А тебя вообще не спрашивают, Лена. Это наши семейные дела.
— Валентина Петровна — моя свекровь. Она экономит на инсулине, пока ты покупаешь торты за две тысячи.
— Я куплю ей лекарства!
— Когда? За полгода ты взяла у неё почти полмиллиона. Где лекарства?
Жанна вскочила.
— Да что ты себе позволяешь?! Андрей, скажи ей!
— Жанна, сядь, — голос мужа был ровным, но жёстким. — И объясни нормально.
Она села. Губы сжались в тонкую линию.
— Объясняю. Мама сама хотела помочь. Я не просила. Она предлагала. Что мне — отказываться?
— Да, — сказала я. — Именно отказываться. Когда у человека пенсия восемнадцать тысяч и диабет.
— Ты слишком остро реагируешь.
Эта фраза повисла в воздухе. Жанна произнесла её небрежно, как отмахиваются от мухи.
Я посмотрела на неё. На эту самоуверенную ухмылку. На дорогую куртку, на маникюр за три тысячи, на серьги, которых раньше не было.
И что-то внутри щёлкнуло.
— Остро реагирую? Хорошо. Тогда отреагирую ещё острее.
***
На следующий день я поехала к юристу.
Михаил Дмитриевич, седой дядька с внимательными глазами, выслушал меня молча. Посмотрел документы.
— Елена Игоревна, формально — состав преступления под вопросом. Мать переводила добровольно.
— Но она не понимала масштаба. Жанна каждый раз говорила — это последний раз, это срочно, это на лекарства. По сути — злоупотребление доверием.
— Согласен. Но доказать в суде будет сложно. Мать не напишет заявление на дочь.
— А если не заявление? Если просто прекратить доступ к деньгам?
Он откинулся на стуле.
— Это проще. Оформите на себя доверенность на управление счетами свекрови. С её согласия, разумеется. И закройте возможность переводов.
— Жанна взбесится.
— Пусть бесится. У неё нет юридических оснований требовать деньги матери.
Я кивнула.
— А что насчёт возврата? Можно взыскать хотя бы часть?
— Если мать подаст иск о неосновательном обогащении — теоретически да. Но это долго, дорого и морально тяжело. Вам нужна эта война?
Я подумала.
— Мне нужна справедливость.
***
Валентина Петровна согласилась на доверенность не сразу. Плакала, говорила, что не хочет ссориться с дочерью. Но когда я показала ей расчёт — сколько она потеряла, сколько могла бы потратить на себя — замолчала.
— Я не думала, что так много...
— Вы и не должны были думать. Это Жанна должна была думать — о вас, а не о себе.
Доверенность оформили у нотариуса. Я установила лимит на переводы — не больше пяти тысяч в месяц без моего одобрения. Карту перевыпустили, пин-код знала только я и свекровь.
Жанна узнала через неделю, когда попыталась попросить очередную сумму и получила отказ.
Звонок раздался в девять вечера. Я была готова.
— Лена, какого чёрта?!
— Добрый вечер, Жанна.
— Ты заблокировала мамину карту?!
— Нет. Я ограничила переводы. С согласия Валентины Петровны.
— Какое ты имеешь право?!
— Право человека, который заботится о пожилой женщине. В отличие от тебя.
— Ты... ты просто завидуешь! Что мама меня любит больше!
— Жанна, твоя мать сидела без денег на лекарства, пока ты покупала себе шмотки. Это не любовь — это эксплуатация.
Она бросила трубку. Через час перезвонила Андрею, рыдала, требовала «приструнить жену». Муж сказал коротко: «Лена права». И тоже положил трубку.
***
Три месяца Жанна не появлялась. Не звонила матери, не поздравила с днём рождения. Валентина Петровна переживала, но я видела — ей стало легче. Деньги теперь хватало до конца месяца. Она купила себе новые очки, записалась к платному эндокринологу, даже на массаж сходила.
— Леночка, спасибо тебе, — сказала она как-то. — Я ведь сама не понимала, что происходит. Жанночка так жалобно просила...
— Я знаю. Но теперь всё по-другому.
Жанна появилась в апреле. Без предупреждения, просто приехала к матери «поговорить». Валентина Петровна позвонила мне в панике.
— Она требует вернуть всё как было! Говорит, я предала её!
Я приехала через двадцать минут.
Жанна сидела на кухне, красная от злости. При виде меня вскочила.
— А, явилась! Главная командирша!
— Сядь, — сказала я спокойно. — Поговорим.
— Не о чем мне с тобой разговаривать! Ты настроила маму против меня!
— Я показала маме правду. Цифры не лгут.
— Да какая правда?! Я брала в долг! Собиралась вернуть!
— Когда?
— Когда смогу!
— Жанна, ты работаешь пять лет. Зарплата — сорок пять тысяч. За это время ты не вернула матери ни рубля. И не собиралась.
Она открыла рот — и закрыла. Крыть было нечем.
— Вот что, — я достала из сумки папку. — Это расчёт. Четыреста семьдесят тысяч рублей. Ты можешь вернуть их добровольно — частями, в течение трёх лет. Или мы подаём иск о неосновательном обогащении.
— Вы не посмеете!
— Посмеем. Валентина Петровна согласна.
Свекровь сидела в углу, сжавшись. Но когда Жанна повернулась к ней, тихо сказала:
— Жанночка, Лена права. Я тебе всё отдавала, а ты... ты даже спасибо не говорила. И на день рождения не пришла.
— Мама!
— Нет, доченька. Хватит. Я старая уже, мне на себя нужно. А ты — взрослая. Справишься.
Жанна стояла посреди кухни, переводя взгляд с матери на меня и обратно. В её глазах — не раскаяние. Расчёт. Она просчитывала варианты.
— Хорошо, — наконец выдавила она. — Сколько в месяц?
— Тринадцать тысяч. Три года.
— Это грабёж!
— Это возврат украденного.
Она схватила ручку, подписала график выплат так, будто он был ядовитый. Потом встала, натянула куртку.
— Вы обе об этом пожалеете.
— Вряд ли, — ответила я.
***
Первый платёж пришёл в срок. И второй. На третьем Жанна «забыла», но я напомнила — коротким сообщением со скриншотом графика. Деньги появились через день.
Андрей с сестрой почти не общается. Говорит — не может простить, что она обирала мать и даже не считала это чем-то плохим.
Валентина Петровна расцвела. Съездила в санаторий, завела подруг в кружке скандинавской ходьбы. Недавно сказала:
— Леночка, я будто заново жить начала. Раньше всё время виноватой себя чувствовала — что детям мало даю. А теперь поняла: я им ничего не должна. Они взрослые.
— Правильно, Валентина Петровна.
— И ты... ты не золовку во мне видишь, а человека. Спасибо.
Я обняла её. Маленькую, худенькую, с пергаментной кожей и ясными глазами.
Жанна звонит раз в месяц — строго после перевода. Разговоры короткие, формальные. Ни извинений, ни раскаяния. Но деньги возвращаются. Медленно, неохотно — но возвращаются.
А я поняла одну важную вещь. «Слишком острая реакция» — это когда ты защищаешь тех, кто не может защитить себя сам. И если кому-то это не нравится — значит, ты делаешь всё правильно.
Жанна думала, что я промолчу. Что проглочу и забуду.
Она ошиблась.
А вы стали бы взыскивать деньги с родственника, который обирал вашу семью?