Муж стоял на коленях посреди кухни и рыдал. Не плакал — именно рыдал, с подвываниями, размазывая слёзы по щекам. Ему пятьдесят три года, а мне хотелось провалиться сквозь землю.
За стеной соседи. Тонкие стены, хрущёвка. Они всё слышат.
А Виталий продолжал голосить, что я «предала семью», что «его мать не переживёт» и что он «не ожидал такой жестокости». От женщины, которая двенадцать лет кормила, одевала и спонсировала всю его родню.
***
Началось это не вчера. И даже не год назад.
Когда мы с Виталием познакомились, мне было тридцать шесть. Работала начальником отдела закупок в сети продуктовых магазинов. Зарплата хорошая, перспективы — ещё лучше. Своя однушка, машина, отпуск два раза в год. Жизнь удалась, только одиночество подтачивало изнутри.
Виталий появился на корпоративе у подруги. Высокий, обаятельный, с ямочками на щеках. Работал менеджером в какой-то конторе — не то страховой, не то консалтинговой. Говорил красиво, ухаживал галантно. Цветы, рестораны, комплименты.
Через полгода он переехал ко мне. Через год мы расписались.
Его мать — Антонина Васильевна — жила в Твери, в разваливающемся частном доме. Пенсия двенадцать тысяч, огород, куры. Виталий ездил к ней раз в месяц, возил деньги. Я не возражала — мать есть мать.
Потом появилась сестра Виталия, Люба. Разведённая, с двумя детьми, без работы. Жила там же, в Твери, в съёмной комнате. Виталий начал помогать и ей. «Временно, пока на ноги встанет».
Потом — брат Геннадий. Младший, сорок пять лет, вечный неудачник. То бизнес прогорит, то жена уйдёт, то машину разобьёт. Каждые три месяца — новая катастрофа и просьба «занять до получки».
Я терпела. Уговаривала себя, что это нормально — помогать родным. У меня самой мать умерла рано, отца не знала. Может, поэтому чужая большая семья казалась чем-то тёплым, настоящим.
Только вот тепла я так и не дождалась.
***
Три месяца назад я села и посчитала. Люблю цифры — профессиональная деформация.
За двенадцать лет брака на семью Виталия ушло два миллиона триста тысяч рублей. Моих рублей. Потому что муж за эти годы сменил четыре работы, нигде не задерживался дольше года и последние полтора года сидел дома — «искал себя».
Два миллиона триста тысяч. Я перечитала цифру трижды.
На эти деньги можно было купить квартиру в Твери. Или машину — хорошую, новую. Или отложить на старость, которая уже не за горами.
Вместо этого — Антонине Васильевне на ремонт крыши, Любе на школьную форму племянникам, Генке на очередной «верняк-бизнес», который прогорел через два месяца.
И ни одного «спасибо». Ни одного подарка на день рождения. Ни одного звонка просто так — узнать, как дела.
Звонили только когда нужны были деньги.
***
Последней каплей стал август.
Виталий пришёл ко мне с просьбой. Вернее, с требованием — он давно перестал просить.
— Свет, маме нужно на операцию. Катаракта. Сто двадцать тысяч.
Я оторвалась от ноутбука.
— Катаракту оперируют бесплатно. По квоте.
— Очередь полгода. Она столько не выдержит.
— Выдержит. Это не срочная операция.
Он нахмурился.
— Ты что, отказываешь?
— Я говорю — есть бесплатный вариант. Пусть встанет в очередь.
— Света, это моя мать!
— Я помню.
Мы смотрели друг на друга. В его глазах — раздражение, переходящее в злость. В моих — наверное, усталость. Смертельная, накопившаяся за годы.
— Ладно, — он дёрнул плечом. — Я попрошу у Любы.
Я не стала говорить, что у Любы денег нет и не будет, потому что она так и не нашла работу. Зачем искать, если есть сестра мужа — дойная корова?
***
Через неделю позвонила Люба. Впервые за три года набрала мой номер, не Виталика.
— Свет, привет. Слушай, тут такое дело...
— Денег нет, — сказала я ровно.
Пауза.
— Ты даже не дослушала!
— Люба, ты звонишь только когда нужны деньги. За двенадцать лет — ни разу просто так. Поэтому — денег нет. Всего доброго.
Я положила трубку. Руки не дрожали. Внутри было пусто и чисто, как после генеральной уборки.
Через час позвонила Антонина Васильевна. Голос елейный, с придыханием.
— Светочка, доченька, как ты там? Давно не общались...
— Денег нет, Антонина Васильевна.
Голос мгновенно изменился.
— Что значит — нет? Ты же хорошо зарабатываешь! Виталик говорил, у тебя премия была!
— Была. Моя премия. На мои нужды.
— Какие ещё нужды?! У тебя всё есть! А у меня глаза болят, я слепну!
— Встаньте в очередь на квоту. Через полгода прооперируют бесплатно.
— Ах ты!.. — она задохнулась от возмущения. — Ах ты, жадина! Виталик, бедный, мучается с тобой! Я ему всегда говорила — не женись на этой!
— На какой — на этой?
— На бездетной! Бесплодная кукушка, вот ты кто! Нормальная баба давно бы родила, а ты только деньги считаешь!
Я молча нажала отбой.
Бездетная. Бесплодная. Не потому что не хотела — потому что не получилось. Две процедуры ЭКО, выкидыш на двенадцатой неделе. Врачи сказали — больше не стоит пробовать. Виталий тогда обнял и сказал: «Ничего, проживём вдвоём». А его мать, выходит, всё это время называла меня кукушкой.
***
Вечером я ждала мужа на кухне. Разложила на столе бумаги — распечатки переводов за двенадцать лет. Все до копейки.
Виталий вошёл, увидел документы, напрягся.
— Это что?
— Это деньги, которые я перевела твоей семье за время нашего брака. Два миллиона триста тысяч рублей.
Он молчал. Смотрел на цифры.
— Зачем ты...
— Затем, что с сегодняшнего дня переводы прекращаются. Содержать твоих родственников я больше не буду.
Вот тут он и начал свой спектакль.
Сначала — возмущение. Как я смею, это его семья, он не позволит. Потом — обвинения. Я жадная, бессердечная, никогда их не любила. Потом — угрозы. Он уйдёт, разведётся, оставит меня одну.
— Уходи, — сказала я спокойно.
И вот тогда он рухнул на колени.
— Света! Светочка! Не делай этого! Мама не переживёт! Люба с детьми на улице окажется! Я тебя умоляю!
Слёзы, сопли, подвывания. Мужчина пятидесяти трёх лет ползает по полу и рыдает, потому что жена отказалась содержать его родню.
Мне стало противно. Физически. Желудок скрутило.
— Встань, — сказала я тихо.
— Не встану! Пока не пообещаешь!
— Виталий, встань. Ты позоришь себя.
— Мне плевать! Ты разрушаешь семью!
Я смотрела на него сверху вниз. На эти трясущиеся плечи, на лысеющую макушку, на руки, вцепившиеся в мою юбку. Двенадцать лет я прожила с этим человеком. Думала — муж, опора, партнёр.
Оказалось — посредник. Между мной и его вечно нуждающейся роднёй.
— Виталий, послушай меня внимательно. — Я присела на корточки, заглянула ему в глаза. — Я больше не дам ни рубля. Ни твоей матери, ни сестре, ни брату. Если тебя это не устраивает — дверь там. Но учти: квартира моя, машина моя, накопления мои. Ты уйдёшь с тем, с чем пришёл — с одним чемоданом.
Он замер. Слёзы ещё катились по щекам, но в глазах появился расчёт.
— Ты не посмеешь...
— Посмею. У нас брачный договор, забыл? Ты сам настоял, когда мы женились. Сказал — так честнее.
Брачный договор он подписал в первый год, когда ещё хотел казаться благородным. «Твоё — твоё, моё — моё. Не хочу, чтобы ты думала, что я из-за квартиры».
Теперь этот договор работал против него.
***
Неделю он ходил надутый, молчал, хлопал дверями. Я не реагировала. Работала, готовила ужин на одного, смотрела сериалы.
Потом начались звонки от родни. Антонина Васильевна рыдала в трубку, проклинала меня, грозила порчей. Люба писала длинные сообщения о том, какая я эгоистка и как тяжело одной с детьми. Генка прислал голосовое: «Света, ну ты чего, мы ж семья, помоги по-братски».
Я добавила все номера в чёрный список.
Виталий наблюдал за мной с нарастающим ужасом. Кажется, впервые понял, что я не шучу.
— Света, давай поговорим нормально.
— Давай.
Мы сели на кухне. Он — напротив меня, руки на столе.
— Я понимаю, что перегнул палку. Что семья много просила. Но они же не чужие...
— Для меня — чужие.
— Как ты можешь так говорить?
— Легко. Твоя мать назвала меня бездетной кукушкой. При мне ни разу не сказала доброго слова. Твоя сестра за двенадцать лет не подарила мне даже открытки. Твой брат занял у меня триста тысяч — суммарно — и не вернул ни копейки. Это не семья, Виталий. Это паразиты.
Он дёрнулся, как от удара.
— Не смей так говорить о моей матери!
— Я говорю правду. Ты можешь злиться, обижаться, уходить. Но деньги я давать не буду. И это окончательное решение.
***
Он ушёл через месяц. Собрал вещи — два чемодана, не один — и уехал к матери в Тверь. Сказал, что подаёт на развод. Я согласилась.
Развод оформили быстро. Делить было нечего — брачный договор сработал чётко. Виталий получил свою одежду, ноутбук и старый телевизор. Я осталась с квартирой, машиной и чувством невероятного облегчения.
Первые недели было странно. Тихо. Никто не просил денег, не ныл, не устраивал сцен. Я приходила с работы, готовила ужин, читала книги. Высыпалась впервые за много лет.
Через три месяца позвонила Люба. С нового номера — старый я заблокировала.
— Света, это я. Не бросай трубку.
— Что нужно?
— Я хотела извиниться.
Пауза. Я молчала, ждала продолжения.
— Ты была права. Мы... мы действительно тебя использовали. Я только сейчас это поняла, когда деньги закончились и пришлось работать.
— Ты нашла работу?
— Да. Продавцом в магазине. Тяжело, но справляюсь.
— Рада за тебя.
— Света, я не прошу денег. Правда. Просто хотела сказать — прости, если можешь.
Я подумала.
— Хорошо. Прощаю. Но это не значит, что мы будем общаться.
— Я понимаю.
Она положила трубку. Странный звонок. Неожиданный. Но внутри ничего не ёкнуло — слишком много лет прошло, слишком много денег утекло, чтобы растрогаться от одного «прости».
***
Виталий женился снова — через год. На какой-то женщине из Твери, с ребёнком и своей квартирой. Антонина Васильевна, говорят, довольна. Наконец-то у сына «нормальная баба», не то что я.
Мне сорок девять. Живу одна, работаю, откладываю на пенсию. Иногда хожу на свидания — без особых надежд, просто чтобы не закиснуть. Подруги говорят, я похорошела. Может, просто перестала тащить на себе чужой груз.
Недавно пересчитала накопления. За два года без Виталия и его родни отложила почти семьсот тысяч. Планирую летом съездить в Черногорию — впервые за двенадцать лет в отпуск одна, без оглядки на чьи-то нужды.
Знаете, что я поняла? Щедрость — это прекрасно. Но только когда она добровольная и взаимная. А если тебя доят, как корову, и даже спасибо не говорят — это не щедрость. Это рабство.
И выйти из него можно только одним способом — сказать «нет» и не отступать.
Даже если кто-то будет рыдать на коленях посреди кухни.
А вы продолжали бы содержать родственников мужа, которые вас ни во что не ставят?