У моей семьи было одно правило: никогда не повышать голос дома.
Думаю, кто-то из вас сможет с этим себя сопоставить. Моё детство было странным.
В то время я не понимал, что с ним что-то не так. Не осознавал, что происходят вещи, которые не являются нормой.
Я ходил в школу, у меня были друзья, я играл в игры, как любой ребёнок. У меня были любящие родители и надоедливая сестра — всё как у других. Бабушки, дяди и тёти часто приезжали в гости.
Но я не любил, когда приезжала бабушка. Она была строгая и, честно говоря, пугала меня. Я отчётливо помню, как однажды летом она приехала. Она внимательно оглядела меня и сестру сверху донизу. Потом повернулась к отцу и сказала:
— А где другой? Я думала, ты говорил — пора покончить с этим фарсом.
Отец отвёл её в сторону и велел нам с сестрой идти играть на улицу. В тот же вечер бабушка уехала и больше никогда не приезжала.
Было так много вещей, о которых я даже не знал, что их нужно ставить под вопрос. Не понимал, что их вообще стоит замечать.
Большинство казались мелочами. В коридоре висела картина — наш родословное древо: длинный ряд братских пар, насколько хватало памяти. И возле каждой пары оставалось место для третьего. Мама всегда приносила из магазина больше продуктов, чем нужно, иногда ставила лишнюю тарелку на стол — а потом тихо убирала её обратно.
Но было одно правило, которое мы не имели права нарушить.
Нельзя было разговаривать дома громко.
Вернее, нельзя было повышать голос выше шёпота.
Будь то злость, смех или случайность — любая громкость считалась табу, едва мы переступали границу двора.
И в редких случаях, когда я забывался и говорил громко, отец всегда срывался именно на меня. Сестра плакала, но её он почти не трогал. Я тогда не понимал, почему мама никогда не утешала ни её, ни меня. Осознал это много позже — и заплатил слишком высокую цену.
Хочу подчеркнуть: для меня всё это было нормой. Я не понимал, что значит это правило. Я не знал, что должен бояться.
Несмотря на всё это, как я уже сказал, у меня было хорошее детство. Родители действительно любили нас обоих, и мы редко попадали в неприятности. У меня было много друзей, я часто проводил дни у них — играл на PlayStation 2 или прыгал на батуте, которому всегда завидовал.
Папе это не нравилось. Каждый раз, когда я хотел пойти к друзьям или остаться у них на ночь, я просил маму. И тогда из их комнаты раздавался шёпот — резкий, напряжённый. Иногда они соглашались, иногда нет.
Сейчас, оглядываясь назад, это самое мучительное. Я не могу сосчитать, сколько ночей провёл без сна, думая: лучше бы тогда побеждал отец, лучше бы они не отпускали меня. Лежа в темноте, я часто думаю: лучше бы я не родился у этих родителей. Лучше бы я вообще не родился.
Но куда жестче, чем воспоминания, — это само прошлое. Оно стоит непоколебимо. Его нельзя изменить и нельзя забыть. Это рана, которая не заживает, пока сам носитель её не умрёт.
Братья и сёстры всегда дразнят друг друга в детстве. Это часть взросления, способ учиться общению. Поэтому, когда мой друг предложил напугать сестру во время ночёвки, я сразу согласился.
Друзей ко мне домой приводить было нельзя, но я пообещал, что сниму всё на камеру и покажу им на следующий день. Я был в восторге от идеи — наконец-то смогу подколоть сестру. Она всегда была старшей и главной, а я хотел взять реванш хоть раз.
И, как любая девочка на её месте, она закричала, когда увидела резиновую змею под подушкой. Крик был коротким — она тут же зажала рот руками, — но этого хватило.
После её крика наступила тишина. И она показалась бесконечной.
Потом в комнату вбежали родители. Они увидели сестру — рот закрыт руками, глаза полны ужаса — и игрушечную змею на кровати.
Отец тихо выругался и поднял сестру на руки.
А у мамы на глазах заблестели слёзы. Она опустила взгляд… ещё до того, как это началось.
Скрежет.
Что-то скреблось по деревянному полу прямо у нас под ногами.
Сначала тихо, мягко. Будто вежливо просилось войти. Потом громче.
Всё громче и громче, пока оно не начало яростно рвать дерево, будто тонкую бумагу.
Доски выгнулись, будто дом задышал. А потом разлетелись в щепки, и из-под пола начало выбираться нечто.
Когда отец увидел, что выбралось из-под наших ног, он поставил сестру на пол и отошёл.
И сказал только два слова:
— Прости.
В его голосе не было ни злости, ни страха. Только усталость. Словно он ждал этого момента. Словно знал, что это случится.
Оно было небольшим. У нас во дворе водились еноты, которых мы с сестрой пытались ловить. Вот только такая ассоциация тогда пришла мне в голову.
Существо ползло на руках и коленях. Красное, раздутого вида, будто кожа натянута на слишком большое тело. Зловонный мясистый шнур свисал с плеч, обвивался вокруг шеи и уходил в раздутый живот.
Как нечто такое хилое, такое маленькое… могло быть настолько сильным?
Его глаза уставились на мою сестру, и я прыгнул между ними.
— Нет! — вскрикнула мама.
Прежде чем родители успели что-то сделать, гнилой ребёнок схватил меня за ногу и швырнул через всю комнату, словно игрушечного солдатика. Я врезался в стену. Мама подбежала, подняла меня, прикрывая собой и удерживая, чтобы я не рванулся вперёд.
Но даже если бы я вырвался — это бы ничего не изменило. Через секунду он уже схватил её. Ногти моей сестры царапали половицы, её крик оборвался, когда тварь утащила её в дыру под полом.
Я снова услышал её голос. Но теперь его заглушили не её руки.
Звук рвущегося мяса. Хруст связок. Ломка костей.
А потом её голос снова позвал:
— Мам… Пап…
Он снова вылез из тьмы. И зрелище заставило меня вырвать прямо на пол.
Теперь он стал крупнее. Но неправильный. Его руки и ноги были неровными, пальцы перепутаны, будто он играл с костями, как ребёнок с кубиками, вставляя их абы как — лишь бы походить на мою сестру.
Пятна её каштановых волос пробивались из раздутой красной кожи, слипшиеся от крови.
Её белые зубы торчали из его серых дёсен, кривые и острые, словно ножи мясника, воткнутые в сырое мясо.
Но хуже всего были глаза. Это были её глаза. В них ещё оставался тот самый страх, который я видел мгновением раньше. Страх и предательство.
Отец поднял «сестру» на руки и унёс из комнаты. Я слышал её чудовищный, радостный крик — она пробовала свой новый, украденный голос.
Всё моё детство после этого прошло в притворстве. Притворстве, что монстр всегда был моей сестрой. Что её смех — настоящий. Что её улыбка принадлежала ей.
И всякий раз, когда я обращался с ней плохо, меня наказывали куда сильнее, чем за нарушение правила молчания.
Я съехал из дома, едва мне исполнилось шестнадцать. И продолжил свою игру в притворство.
Притворялся, что моё детство никогда не существовало. Что я обычный человек с обычным прошлым и нормальной семьёй.
Меня утешает только одно. Как бы родители ни умоляли, ни кричали, ни уговаривали — я никогда не заведу детей.
На этом всё закончится. Со мной.
И с ней.
Понравилась история? Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые:
💎 Boosty (Ранний доступ и эксклюзивы)